Феб окончательно запутался.
– Дело в том… служба… Кроме того, моя прелесть, я был болен.
– Болен? – повторила она в испуге.
– Да… ранен.
– Ранен?
Девушка была потрясена.
– О, не беспокойтесь! – небрежно сказал Феб. – Пустяки.
Ссора, удар шпаги. Что вам до этого!
– Что мне до этого? – воскликнула Флер-де-Лис, поднимая на него свои прекрасные глаза, полные слез. – Вы не думаете о том, что говорите.
Что это за удар шпаги?
Я хочу знать все.
– Но, дорогая, видите ли… Я повздорил с Маэ Феди, лейтенантом из Сен-Жермен-ан-Ле, и мы чутьчуть подпороли друг другу кожу.
Вот и все.
Враль-капитан отлично знал, что дело чести всегда возвышает мужчину в глазах женщины.
И действительно, Флер-де-Лис смотрела на него, трепеща от страха, счастья и восхищения.
Однако она еще не совсем успокоилась.
– Лишь бы вы были совсем здоровы, мой Феб! – проговорила она. – Я не знаю вашего Маэ Феди, но он гадкий человек.
А из-за чего вы поссорились?
Феб, воображение которого не отличалось особой изобретательностью, не знал, как отделаться от своего подвига.
– Право, не знаю!.. Пустяк… лошадь… Неосторожное слово!..
Дорогая! – желая переменить разговор, воскликнул он. – Что это за шум на площади?
Он подошел к окну.
– Боже, сколько народу! Взгляните, моя прелесть!
– Не знаю, – ответила Флер-де-Лис. – Кажется, какая-то колдунья должна сегодня утром публично каяться перед собором, после чего ее повесят.
Капитан настолько был уверен в окончании истории с Эсмеральдой, что слова Флер-де-Лис нисколько его не встревожили.
Однако он все же задал ей два-три вопроса:
– А как зовут колдунью?
Не знаю, – ответила Флер-де-Лис.
– А в чем ее обвиняют?
– Тоже не знаю. Она снова пожала своими белыми плечами.
– Господи Иисусе! – воскликнула г-жа Алоиза. – Теперь развелось столько колдунов, что, я полагаю, их сжигают, даже не зная их имени.
С таким же успехом можно добиться имени каждого облака на небе.
Но можете не беспокоиться, преблагой господь ведет им счет. – Почтенная дама встала и подошла к окну. – Боже мой! – воскликнула она в испуге. – Вы правы, Феб, действительно, какая масса народу!
Господи, даже на крыши взобрались!
Знаете, Феб, это напоминает мне молодость, приезд короля Карла Седьмого, – тогда собралось столько же народу.
Не помню, в каком году это было.
Когда я вам рассказываю об этом, то вам, не правда ли, кажется, что все это глубокая старина, а передо мной воскресает моя юность.
О, в те времена народ был красивее, чем теперь!
Люди стояли даже на зубцах башни Сент-Антуанских ворот.
А позади короля на его же коне сидела королева, и за их величествами следовали все придворные дамы, также сидя за спинами придворных кавалеров.
Я помню, как много смеялись, что рядом с Аманьоном де Гарландом, человеком очень низкого роста, ехал сир Матфелон, рыцарь-исполин, перебивший тьму англичан.
Это было дивное зрелище!
Торжественное шествие всех дворян Франции с их пламеневшими стягами!
У одних были значки на пике, у других – знамена.
Всех-то я и не упомню Сир де Калан-со значком; Жан де Шатоморан – со знаменем; сир де Куси – со знаменем, да таким красивым, какого не было ни у кого, кроме герцога Бурбонского.
Как грустно думать, что все это было и ничего от этого не осталось!
Влюбленные не слушали почтенную вдову.
Феб снова облокотился на спинку стула нареченной – очаровательное место, откуда взгляд повесы проникал во все отверстия корсажа Флер-де-Лис.
Ее косынка так кстати распахивалась, предлагая взору зрелище столь пленительное и давая такой простор воображению, что Феб, ослепленный блеском шелковистой кожи, говорил себе:
«Можно ли любить кого-нибудь, кроме блондинок?»