Оба молчали.
По временам девушка, бросая на Феба восхищенный и нежный взор, поднимала голову, и волосы их, освещенные весенним солнцем, соприкасались.
– Феб! – шепотом сказала Флер-де-Лис, – мы через три месяца обвенчаемся. Поклянитесь мне, что вы никого не любите, кроме меня.
– Клянусь вам, мой ангел! – ответил Феб; страстность его взгляда усиливала убедительность его слов.
Может быть, в эту минуту он и сам верил тому, что говорил. Между тем добрая мать, восхищенная полным согласием влюбленных, вышла из комнаты по каким-то мелким хозяйственным делам. Ее уход так окрылил предприимчивого капитана, что его стали обуревать довольно странные мысли.
Флер-де-Лис любила его, он был с нею помолвлен, они были вдвоем; его былая склонность к ней снова пробудилась, если и не во всей свежести, то со всею страстностью; неужели же это такое преступление – отведать хлеба со своего поля до того, как он созреет? Я не уверен в том, что именно эти мысли проносились у него в голове, но достоверно то, что Флер-де-Лис вдруг испугалась выражения его лица.
Она оглянулась и тут только заметила, что матери в комнате нет.
– Боже, как мне жарко! – охваченная тревогой, сказала она и покраснела.
– В самом деле, – согласился Феб, – скоро полдень, солнце печет.
Но можно опустить шторы.
– Нет! Нет! – воскликнула бедняжка. – Напротив, мне хочется подышать чистым воздухом!
Подобно лани, чувствующей приближение своры гончих, она встала, подбежала к стеклянной двери, толкнула ее и выбежала на балкон.
Феб, раздосадованный, последовал за ней.
Площадь перед Собором Богоматери, на которую, как известно, выходил балкон, представляла в эту минуту зловещее и необычайное зрелище, уже по-иному испугавшее робкую Флер-де-Лис.
Огромная толпа переполняла площадь, заливая все прилегающие улицы.
Невысокая ограда паперти, в половину человеческого роста, не могла бы сдержать напор толпы, если бы перед ней не стояли сомкнутым двойным рядом сержанты городской стражи и стрелки с пищалями в руках.
Благодаря этому частоколу пик и аркебуз паперть оставалась свободной.
Вход туда охранялся множеством вооруженных алебардщиков в епископской ливрее.
Широкие двери собора были закрыты, что представляло контраст с бесчисленными, выходившими на площадь окнами, распахнутыми настежь, вплоть до слуховых, где виднелись головы, напоминавшие груды пушечных ядер в артиллерийском парке.
Поверхность этого моря людей была серого, грязноватого, землистого цвета.
Ожидаемое зрелище относилось, по-видимому, к разряду тех, которые обычно привлекают к себе лишь подонки простонародья.
Над этой кучей женских чепцов и до отвращения грязных волос стоял отвратительный шум.
Здесь было больше смеха, чем криков, больше женщин, нежели мужчин.
Время от времени чей-нибудь пронзительный и возбужденный голос прорезал общий шум.
– Эй, Майэ Балиф!
Разве ее здесь и повесят?
– Дура! Здесь она будет каяться в одной рубахе! Милосердный господь начихает ей латынью в рожу!
Это всегда проделывают тут как раз в полдень.
А хочешь полюбоваться виселицей, так ступай на Гревскую площадь.
– Пойду потом.
– Скажите, тетушка Букамбри, правда ли, что она отказалась от духовника?
– Кажется, правда, тетушка Бешень.
– Ишь ты, язычница!
– Таков уж обычай, сударь Дворцовый судья обязан сдать преступника, если он мирянин, для совершения казни парижскому прево, если же он духовного звания – председателю духовного суда.
– Благодарю вас, сударь.
– Боже! – воскликнула Флер-де-Лис – Несчастное создание!
Ее взгляд, скользнувший по толпе, был исполнен печали.
Капитан, не обращая внимания на скопище простого народа, был занят невестой и ласково теребил сзади пояс ее платья Она с умоляющей улыбкой обернулась к нему.
– Прошу вас, Феб, не трогайте меня!
Если войдет матушка, она заметит вашу руку.
В эту минуту на часах Собора Богоматери медлен но пробило двенадцать Ропот удовлетворения пробежал в толпе Едва затих последний удар, все головы задвигались, как волны от порыва ветра, на площади, в окнах, на крышах завопили –
«Вот она!»
Флер-де-Лис закрыла лицо руками, чтобы ничего не видеть.
– Прелесть моя! Хотите, вернемся в комнату? – спросил Феб.
– Нет, – ответила она, и глаза ее, закрывшиеся от страха, вновь раскрылись из любопытства.
Телега, запряженная сильной, нормандской породы лошадью и окруженная всадниками в лиловых ливреях с белыми крестами на груди, въехала на площадь». Со стороны улицы Сен-Пьер-о-Беф.
Стража ночного дозора расчищала ей путь в толпе мощными ударами палок.
Рядом с телегой ехали верхом члены суда и полицейские, которых нетрудно было узнать по черному одеянию и неловкой посадке.
Во главе их был Жак Шармолю.
В роковой повозке сидела девушка со связанными за спиной руками, одна, без священника Она была в рубашке ее длинные черные волосы (по обычаю того времени их «резали лишь у подножия эшафота) рассыпались по ее полуобнаженным плечам и груди.