– Спите.
То был его обед и его постель.
Цыганка, желая поблагодарить его, взглянула на него, но не могла вымолвить ни слова. Бедняга был действительно ужасен.
Вздрогнув от страха, она опустила голову.
Тогда он заговорил:
– Я вас пугаю?
Я очень уродлив, не правда ли?
Но вы не глядите на меня. Только слушайте.
Днем оставайтесь здесь; ночью можете гулять по всему храму.
Но ни днем, ни ночью не покидайте собора.
Вы погибнете.
Вас убьют, а я умру!
Тронутая его словами, она подняла голову, чтобы ответить ему.
Но он исчез.
Она осталась одна, размышляя о странных речах этого чудовищного существа, пораженная звуком его голоса, такого грубого и вместе с тем такого нежного.
Потом она осмотрела келью.
Это была комната около шести квадратных футов со слуховым оконцем и дверью, выходившей на отлогий скат кровли, выложенной плоскими плитками.
Водосточные трубы, наподобие звериных морд, наклонялись над нею со всех сторон и вытягивали шеи, чтобы заглянуть в оконце.
За краем крыши виднелись верхушки тысячи труб, из которых поднимался дым всех очагов.
Грустное зрелище для бедной цыганки, найденыша, смертницы, жалкого создания, лишенного отчизны, семьи, крова!
В эту минуту, когда она особенно остро почувствовала свое одиночество, чья-то мохнатая и бородатая голова прижалась к ее рукам и коленям.
Она вздрогнула, – все ее теперь пугало.
Но это была бедная ее козочка, проворная Джали, убежавшая за нею, когда Квазимодо разогнал стражу Шармолю, и уже целый час ластившаяся к ней, тщетно добиваясь внимания хозяйки.
Цыганка осыпала ее поцелуями.
– О Джали! – говорила она. – Как я могла забыть о тебе!
А ты все еще меня помнишь!
О, ты умеешь быть благодарной!
Словно какая-то невидимая рука приподняла тяжесть, давившую ей на сердце, и долго сдерживаемые слезы заструились из ее глаз. Она чувствовала, как вместе со слезами уходит и жгучая горечь ее скорби.
Когда стемнело, ночь показалась ей такой прекрасной, сияние луны таким кротким, что она вышла на верхнюю галерею, опоясывавшую собор.
Внизу под нею безмятежно покоилась земля, и мир осенил душу Эсмеральды.
III. Глухой
Проснувшись на следующее утро, она почувствовала, что выспалась.
Это удивило ее.
Она давно уже отвыкла от сна.
Веселый луч восходившего солнца глянул в окошечко и ударил ей прямо в лицо.
Одновременно с солнцем в окошке показалось нечто испугавшее ее: то было лицо злосчастного Квазимодо.
Невольно она снова закрыла глаза. Напрасно! Ей казалось, что даже сквозь свои розовые веки она видит уродливую маску, одноглазую и клыкастую.
Она услышала грубый голос, ласково говоривший ей:
– Не пугайтесь, я вам друг.
Я пришел взглянуть, как вы спите.
Ведь вам не будет неприятно, если я приду посмотреть, как вы спите?
Что вам до того, буду ли я около вас, когда глаза ваши закрыты?
Теперь я уйду.
Вот я уже за стеной.
Вы можете открыть глаза.
Еще жалобнее, нежели слова, было выражение, с каким он произнес их.
Тронутая ими, цыганка раскрыла глаза.
В оконце никого не было.
Она подошла к нему и увидела бедного горбуна, скорчившегося в покорной и жалкой позе у выступа стены.
С трудом преодолевая отвращение, которое он ей внушал, она тихо проговорила: – Подойдите.