По движению ее губ Квазимодо вообразил, что она гонит его; он поднялся и, хромая, медленно пошел с опущенной головой, не смея поднять на девушку полный отчаяния взгляд.
– Подойдите же! – крикнула она. Но он удалялся.
Тогда она выбежала из кельи, догнала его и схватила за руку.
Почувствовав ее прикосновение, Квазимодо задрожал.
Он умоляюще взглянул на нее своим единственным глазом и, видя, что она удерживает его, просиял от радости и нежности.
Она попыталась заставить его войти в келью, но он заупрямился и остановился у порога.
– Нет, нет, – проговорил он, – филину не места в гнезде жаворонка.
Тогда она с присущей ей грацией села на своем ложе, а козочка уснула у нее в ногах.
Оба некоторое время хранили неподвижность и молчание: он любовался ее красотой, она дивилась его безобразию.
Она открывала в Квазимодо все новые и новые уродства.
От его кривых колен ее взгляд перебегал к горбатой спине, от горбатой спины к единственному глазу.
Она не могла понять, как может существовать такое уродливое создание.
Но на всем этом уродстве лежал отпечаток такой грусти и нежности, что она мало-помалу начала привыкать к нему.
Горбун первый нарушил молчание:
– Вы приказали мне вернуться?
– Да, – сказала она, утвердительно кивнув головой.
Он понял ее кивок.
– Увы! – продолжал он нерешительно. – Ведь я… глухой.
– Бедный! – воскликнула она с выражением доброты и сострадания.
Он печально улыбнулся.
– Вы не находите, что мне только этого и недоставало?
Да, я глухой. Вот какой я.
Это ужасно, не правда ли?
А вы, вы так прекрасны!
В голосе бедняги звучало такое глубокое сознание своего несчастья, что она не нашла в себе силы ответить ему.
Да к тому же он и не услышал бы ее.
Он продолжал:
– Я никогда так не чувствовал своего уродства, как теперь.
Когда я сравниваю себя с вами, мне так жаль себя, несчастного урода!
Я кажусь вам зверем, скажите?
А вы, вы – солнечный луч, вы – капля росы, вы песня птички.
Я же – нечто ужасное: ни человек, ни зверь; я грубее, безобразнее, презреннее, чем булыжник.
Он засмеялся, и ничто на свете не могло сравниться с этим разрывающим сердце смехом.
– Я глухой, но вы можете разговаривать со мной жестами, знаками.
Мой господин всегда так разговаривает со мной.
Да и потом я скоро научусь угадывать ваше желание по движению ваших губ, по вашему взгляду.
– Скажите, – улыбаясь, спросила она, – почему вы спасли меня?
Он внимательно глядел на нее, пока она говорила.
– Я понял, – ответил он. – Вы спрашиваете, зачем я вас спас?
Вы позабыли того несчастного, который однажды ночью пытался похитить вас, того несчастного, к которому вы назавтра пришли на помощь, когда он стоял у гнусного позорного столба.
За эту каплю воды, за эту каплю жалости я могу заплатить лишь всей своей жизнью.
Вы позабыли этого беднягу, но он помнит вас!
Она слушала его, тронутая до глубины души.
Слеза блеснула в глазу звонаря, но не скатилась.
Очевидно, он считал делом чести сдержать ее.
– Слушайте, – продолжал он, справившись со своим волнением, – у собора высокие башни; человек, упавший с одной из них, умрет раньше, чем коснется мостовой. Когда вам будет угодно, чтобы я спрыгнул вниз, вам не надо будет произнести даже слова, достаточно одного взгляда.
Он встал.
Как ни страдала сама цыганка, все же это причудливое существо пробуждало в ней сострадание.
Она знаком приказала ему остаться.
– Нет, нет, – ответил он, – мне нельзя здесь долго оставаться.