Она обернулась.
Его лицо уже было спокойно. Он сказал ей:
– Хотите, я схожу за ним?
Она радостно воскликнула:
– О, иди, иди! Спеши! Беги! Скорее! Капитана! Капитана! Приведи его ко мне!
Я буду любить тебя!
Она обнимала его колени.
Он горестно покачал головой.
– Я сейчас приведу его, – сказал он тихим голосом и стал быстро спускаться по лестнице, задыхаясь от рыданий.
Когда он прибежал на площадь, он увидел великолепного коня, привязанного к дверям дома Гонделорье. Капитан уже вошел в дом.
Он поднял глаза на крышу собора.
Эсмеральда стояла на том же месте, в той же позе.
Он печально кивнул ей, затем прислонился к одной из тумб у крыльца дома Гонделорье, решив дождаться выхода капитана.
В доме Гонделорье справляли одно из тех празднеств, которое предшествует свадьбе.
Квазимодо видел, как туда прошло множество людей, но не заметил, чтобы кто-нибудь вышел оттуда.
По временам он глядел в сторону собора. Цыганка стояла неподвижно, как и он.
Конюх отвязал коня и увел в конюшню.
Так провели они весь день: Квазимодо – около тумбы, Эсмеральда – на крыше собора, Феб, по всей вероятности, – у ног Флер-де-Лис.
Наконец наступила ночь, безлунная, темная ночь.
Тщетно Квазимодо пытался разглядеть Эсмеральду. Вскоре она уже казалась белеющим в сумерках пятном, но и оно исчезло, – Все стушевалось, все было окутано мраком.
Квазимодо видел, как зажглись окна по всему фасаду дома Гонделорье. Он видел, как одно за другим засветились окна и в других домах на площади; видел, как они погасли все до единого, ибо он весь вечер простоял на своем посту.
Офицер все не выходил.
Когда последний прохожий возвратился домой, когда окна всех других домов погасли. Квазимодо остался совсем один, в полном мраке.
В те времена паперть Собора Богоматери еще не освещалась.
Давно уже пробило полночь, а окна дома Гонделорье все еще были освещены.
Неподвижный и внимательный, Квазимодо видел толпу движущихся и танцующих теней, мелькавших на разноцветных оконных стеклах.
Если бы он не был глухим, то, по мере того как утихал шум засыпающего Парижа, он все отчетливей слышал бы шум празднества, смех и музыку в доме Гонделорье.
Около часу пополуночи приглашенные стали разъезжаться.
Квазимодо, скрытый ночною тьмой, видел их всех, когда они выходили из освещенного факелами подъезда.
Но капитана среди них не было.
Грустные мысли проносились в голове Квазимодо. Иногда он, словно соскучившись, глядел ввысь.
Громадные черные облака тяжелыми разорванными, дырявыми полотнищами, словно гамаки из траурного крепа, висели под звездным куполом ночи.
Они казались паутиной, вытканной на небесном своде.
Вдруг он увидел, как осторожно распахнулась стеклянная дверь балкона, каменная балюстрада которого выдавалась над его головой.
Хрупкая стеклянная дверь пропустила две фигуры и бесшумно закрылась. Это были мужчина и женщина.
Квазимодо с трудом узнал в мужчине красавца-офицера, а в женщине – молодую даму, которая утром с этого самого балкона приветствовала капитана.
На площади было совсем темно, а двойная красная портьера, сомкнувшаяся за ними, едва только дверь захлопнулась, не пропускала на балкон ни единого луча света.
Молодой человек и молодая девушка, насколько мог понять глухой, не слышавший их слов, были заняты приятным разговором.
Девушка, по-видимому, позволила офицеру обвить рукой ее стан, – но мягко противилась поцелую.
Квазимодо снизу мог наблюдать эту сцену, тем более очаровательную, что она не предназначалась для посторонних глаз.
Он с горечью наблюдал это счастье, эту красоту.
Несмотря ни на что, голос природы жил в бедняге; его позвоночник, хотя и жестоко искривленный, был не менее чувствителен, чем у всякого другого.
Он размышлял о той горькой участи, какую уготовило ему провидение; он думал о том, что женщина, любовь, страсть будут всегда представляться его глазам, а сам он обречен быть лишь свидетелем чужого счастья.
Но что всего сильнее его терзало, что примешивало к боли еще и возмущение, это мысль о том, как страдала бы цыганка, увидев эту сцену.
Правда, ночь была темная, и Эсмеральда, если она еще не ушла (а он в этом не сомневался), была слишком далеко, чтобы разглядеть на балконе влюбленных; он сам едва мог различить их.
Это утешало его.
Между тем их беседа становилась все оживленней.
Дама, казалось, умоляла офицера не требовать от нее большего.
Квазимодо видел лишь молитвенно сложенные руки, улыбку сквозь слезы, поднятые к звездам глаза девушки и страстный, устремленный на нее взгляд офицера.
К счастью, ибо сопротивление молодой девушки ослабевало, балконная дверь внезапно распахнулась, и на пороге показалась пожилая дама. Красавица, видимо, была смущена, офицер раздосадован, и все трое вернулись в комнату.