Клод не впустил его.
Целые дни проводил он, прижавшись лицом к оконному стеклу.
Из окна ему видна была келья Эсмеральды; он часто видел ее с козочкой, а иногда с Квазимодо.
Он замечал знаки внимания, оказываемые ей жалким глухим, его повиновение, его нежность и покорность цыганке.
Он вспомнил, – он обладал прекрасной памятью, а память – это палач ревнивцев, – как странно звонарь однажды вечером глядел на плясунью.
Он вопрошал себя: что могло побудить Квазимодо спасти ее?
Он был свидетелем коротких сцен между цыганкой и глухим, – издали их движения, истолкованные его страстью, казались ему исполненными нежности.
Он не доверял изменчивому нраву женщин.
И он смутно почувствовал, что в его сердце закралась ревность, на которую он никогда не считал себя способным, – ревность, заставлявшая его краснеть от стыда и унижения.
«Пусть бы еще капитан, но он!..»
Эта мысль потрясала его.
Ночи его были ужасны.
С тех пор как он узнал, что цыганка жива, леденящие мысли о призраке и могиле, которые обступали его в первый день, исчезли, и его снова стала жечь плотская страсть.
Он корчился на своем ложе, чувствуя так близко от себя юную смуглянку.
Еженощно его неистовое воображение рисовало ему Эсмеральду в позах, заставлявших кипеть его кровь.
Он видел ее распростертой на коленях раненого капитана, с закрытыми глазами, с обнаженной прелестной грудью, залитой кровью Феба, в тот блаженный миг, когда он запечатлел на ее бледных губах поцелуй, пламя которого несчастная полумертвая девушка все же ощутила.
И вот снова она, полураздетая, в жестоких руках заплечных мастеров, которые обнажают и заключают в «испанский сапог» с железным винтом ее округлую ножку, ее гибкое белое колено.
Он видел это словно выточенное из слоновой кости колено, выглядывавшее из страшного орудия Тортерю.
Наконец вот она в рубахе, с веревкой на шее, с обнаженными плечами, босыми ногами, почти нагая, какою он видел ее в последний день.
Эти сладострастные образы заставляли судорожно сжиматься его кулаки, и по спине у него пробегала дрожь.
В одну из ночей эти образы так жестоко распалили кровь девственника-священника, что он впился зубами в подушку, затем, вскочив с постели и накинув подрясник поверх сорочки, выбежал из кельи со светильником в руке, полураздетый, обезумевший, с горящим взором.
Он знал, где найти ключ от Красных врат, соединявших монастырь с собором, а ключ от башенной лестницы, как известно, всегда был при нем.
VI. Продолжение рассказа о ключе от Красных врат
В эту ночь Эсмеральда уснула в своей келье, забыв о прошлом, полная надежд и сладостных мыслей.
Она спала, грезя, как всегда, о Фебе, как вдруг ли послышался шум.
Сон ее был чуток и тревожен, как у птицы. Малейший шорох будил ее.
Она открыла глаза.
Ночь была темная-темная.
Однако она увидела, что кто-то смотрит на нее в слуховое окошко. Лампада освещала это видение.
Как только призрак заметил, что Эсмеральда смотрит на него, он задул светильник.
Но девушка успела разглядеть его. Ее веки сомкнулись от ужаса.
– О! – упавшим голосом сказала она. – Священник!
Точно при вспышке молнии, вновь встало перед ней минувшее несчастье, и она, похолодев, упала на постель.
Минуту спустя, ощутив прикосновение к своему телу, она содрогнулась. Окончательно проснувшись, она не помня себя от ярости, приподнялась на постели.
Священник скользнул к ней в постель и сжал ее в объятиях.
Она хотела крикнуть, но не могла.
– Уйди прочь, чудовище! Уйди, убийца! – говорила она дрожащим, низким от гнева и ужаса голосом.
– Сжалься, сжалься! – шептал священник, целуя ее плечи.
Она обеими руками схватила его лысую голову за остатки волос и старалась отдалить от себя его поцелуи, словно то были ядовитые укусы.
– Сжалься! – повторял несчастный. – Если бы ты знала, что такое моя любовь к тебе!
Это пламя, расплавленный свинец, тысяча ножей в сердце!
Он с нечеловеческой силой стиснул ее руки.
– Пусти меня! – вне себя крикнула она. – Я плюну тебе в лицо!
Он отпустил ее.
– Унижай меня, бей, будь жестока!
Делай, что хочешь!
Но сжалься! Люби меня!
Тогда она с детской злобой стала бить его.
Она напрягала всю силу прекрасных своих рук, чтобы размозжить ему голову.
– Уйди, демон!