Когда он ушел. Квазимодо поднял спасший цыганку свисток.
– Он чуть было не заржавел, – проговорил он, возвращая его цыганке, и удалился, оставив ее одну.
Девушка, потрясенная этой бурной сценой, в изнеможении упала на постель и зарыдала.
Горизонт ее вновь заволокло зловещими тучами.
Священник ощупью вернулся в свою келью.
Свершилось.
Клод ревновал к Квазимодо.
Он задумчиво повторил роковые слова:
«Она не достанется никому».
Книга десятая
I. На улице Бернардинцев у Гренгуара одна за другой рождаются блестящие мысли
С той самой минуты, как Гренгуар понял, какой оборот приняло все дело, и убедился, что для главных действующих лиц этой драмы оно, несомненно, пахнет веревкой, виселицей и прочими неприятностями, он решил ни во что не вмешиваться.
Бродяги же, среди которых он остался, рассудив, что в конечном счете это самое приятное общество в Париже, продолжали интересоваться судьбой цыганки.
Поэт находил это вполне естественным со стороны людей, у которых, как и у нее, не было впереди ничего, кроме Шармолю либо Тортерю, и которые не уносились, подобно ему, в заоблачные выси на крыльях Пегаса.
Из их разговоров он узнал, что его супруга, обвенчанная с ним по обряду разбитой кружки, нашла убежище в Соборе Парижской Богоматери, и был этому весьма рад.
Но он даже и не помышлял о том, чтобы ее проведать.
Порой он вспоминал о козочке, но этим все и ограничивалось.
Днем он давал акробатические представления, чтобы прокормить себя, а по ночам корпел над запиской, направленной против епископа Парижского, ибо не забыл, как колеса епископских мельниц когда-то окатили его водой, и затаил на него обиду.
Одновременно он составлял комментарий к великолепному произведению епископа Нойонского и Турнейского Бодри-ле-Руж. De сира petrarum что вызвало у него сильнейшее влечение к архитектуре. Эта склонность вытеснила из его сердца страсть к герметике, естественным завершением которой и являлось зодчество, ибо между герметикой и зодчеством есть внутренняя связь.
Гренгуар, ранее любивший идею, ныне любил внешнюю форму этой идеи.
Однажды он остановился около церкви Сен-Жермен-д'Оксеруа, у самого угла здания, которое называлось Епископской тюрьмой и стояло напротив другого, которое именовалось Королевской тюрьмой.
В Епископской тюрьме была очаровательная часовня XIV столетия, заалтарная часть которой выходила на улицу.
Гренгуар благоговейно рассматривал наружную скульптуру этой часовни.
Он находился в состоянии того эгоистического, всепоглощающего высшего наслаждения, когда художник во всем мире видит только искусство и весь мир – в искусстве.
Вдруг он почувствовал, как чья-то рука тяжело легла ему на плечо.
Он обернулся.
То был его бывший друг, его бывший учитель – то был архидьякон.
Он замер от изумления.
Он уже давно не видел архидьякона, а отец Клод был одной из тех значительных и страстных натур, встреча с которыми всегда нарушает душевное равновесие философа-скептика.
Архидьякон несколько минут молчал, и Гренгуар мог не спеша разглядеть его.
Он нашел отца Клода сильно изменившимся, бледным, как зимнее утро; глаза у отца Клода ввалились, он стал совсем седой.
Первым нарушил молчание священник. – Как ваше здоровье, мэтр Пьер? – спокойно, но холодно спросил он.
– Мое здоровье? – ответил Гренгуар. – Ни то, ни се, а впрочем, недурно!
Я знаю меру всему.
Помните, учитель? По словам Гиппократа, секрет вечного здоровья id est: cibi, potus, somni, uenus, omnia mode rat a sint..
– Значит, вас ничто не тревожит, мэтр Пьер? – снова заговорил священник, пристально глядя на Гренгуара.
– Ей-богу, нет!
– А чем вы теперь занимаетесь?
– Как видите, учитель.
Рассматриваю, как вытесаны эти каменные плиты и как вырезан барельеф.
Священник усмехнулся кривой, горькой усмешкой.
– И это вас забавляет?
– Это рай! – воскликнул Гренгуар и, наклонившись над изваяниями с восторженным видом человека, демонстрирующего живых феноменов, продолжал: – Разве вы не находите, что изображение на этом барельефе выполнено с необычайным мастерством, тщательностью и терпением?
Взгляните на эту колонку.
Где вы найдете листья капители, над которыми искуснее и любовнее поработал бы резец?
Вот три выпуклых медальона Жана Майльвена.
Это еще не лучшее произведение его великого гения.
Тем не менее наивность, нежность лиц, изящество поз и драпировок и то необъяснимое очарование, каким проникнуты самые его недостатки, придают этим фигуркам, быть может, даже излишнюю живость и изысканность.
Вы не находите, что это очень занимательно?
– Конечно! – ответил священник.