– А если бы вы побывали внутри часовни! – продолжал поэт со свойственным ему болтливым воодушевлением. – Всюду изваяния!
Их так много, точно листьев на кочане капусты!
А от хоров веет таким благочестием и своеобразием, – я никогда нигде ничего подобного не видел!..
Клод прервал его:
– Значит, вы счастливы?
Гренгуар ответил с жаром:
– Клянусь честью, да!
Сначала я любил женщин, потом животных.
Теперь я люблю камни.
Они столь же забавны, как женщины и животные, но менее вероломны.
Священник приложил руку ко лбу.
Это был его обычный жест.
– Разве?
– Ну как же! – сказал Гренгуар. – Они доставляют такое наслаждение!
Взяв священника за руку, чему тот не противился, он повел его в лестничную башенку Епископской тюрьмы.
– Вот вам лестница! Каждый раз, когда я вижу ее, я счастлив.
Это одна из самых простых и редкостных лестниц Парижа.
Все ее ступеньки скошены снизу.
Ее красота и простота заключены именно в плитах этих ступенек, имеющих около фута в ширину, вплетенных, вбитых, вогнанных, вправленных, втесанных и как бы впившихся одна в другую могучей и в то же время не лишенной изящности хваткой.
– И вы ничего не желаете?
– Нет.
– И ни о чем не сожалеете?
– Ни сожалений, ни желаний.
Я устроил свою жизнь.
– То, что устраивают люди, расстраивают обстоятельства, – заметил Клод.
– Я философ школы Пиррона и во всем стараюсь соблюдать равновесие, сказал Гренгуар.
– А как вы зарабатываете на жизнь?
– Время от времени я еще сочиняю эпопеи и трагедии, но всего прибыльнее мое ремесло, которое вам известно, учитель: я ношу в зубах пирамиды из стульев.
– Грубое ремесло для философа.
– В нем опять-таки все построено на равновесии, – сказал Гренгуар.
Когда человеком владеет одна мысль, он находит ее во всем.
– Мне это знакомо, – молвил архидьякон.
Помолчав немного, он продолжал:
– Тем не менее у вас довольно жалкий вид.
– Жалкий – да, но не несчастный!
В эту минуту послышался звонкий цокот копыт. Собеседники увидели в конце улицы королевских стрелков с офицером во главе, проскакавших с поднятыми вверх пиками.
– Что вы так пристально глядите на этого офицера? – спросил Гренгуар архидьякона.
– Мне кажется, я его знаю.
– А как его зовут?
– По-моему, его зовут Феб де Шатопер, – ответил архидьякон.
– Феб!
Редкое имя!
Есть еще другой Феб, граф де Фуа.
Я знавал одну девушку, которая клялась всегда именем Феба.
– Пойдемте, – сказал священник. – Мне надо вам кое-что сказать.
Со времени появления отряда в священнике, под его маской ледяного спокойствия, стало ощущаться волнение.
Он двинулся вперед.
Гренгуар последовал за ним по привычке повиноваться ему; впрочем, все, кто приходил в соприкосновение с этим властным человеком, подчинялись его воле.
Они молча дошли до улицы Бернардинцев, довольно пустынной.
Тут отец Клод остановился.