– Что вы хотели мне сказать, учитель? – спросил Гренгуар.
– Вы не находите, – раздумчиво заговорил архидьякон, – что одежда всадников, которых мы только что видели, гораздо красивее и вашей и моей?
Гренгуар отрицательно покачал головой.
– Ей-богу, я предпочитаю мой желто-красный кафтан этой чешуе из железа и стали!
Нечего сказать, удовольствие – производить на ходу такой шум, словно скобяные ряды во время землетрясения!
– И вы, Гренгуар, никогда не завидовали этим красавчикам в доспехах?
– Завидовать! Но чему же, ваше высокопреподобие? Их силе, их вооружению, их дисциплине?
Философия и независимость в рубище стоят большего.
Я предпочитаю быть головкой мухи, чем хвостом льва!
– Странно! – все так же задумчиво промолвил священник. – А все же нарядный мундир – очень красивая вещь.
Гренгуар, видя, что архидьякон задумался, пошел полюбоваться порталом одного из соседних домов.
Вернувшись, он всплеснул руками:
– Если бы вы не были так поглощены красивыми мундирами военных, ваше высокопреподобие, то я попросил бы вас пойти взглянуть на эту дверь, сказал он. – Я всегда утверждал, что лучше входной двери дома сэра Обри нет на всем свете.
– Пьер Гренгуар! Куда вы девали цыганочку-плясунью? – спросил архидьякон.
– Эсмеральду?
Как вы круто меняете тему беседы!
– Кажется, она была вашей женой?
– Да, нас повенчали разбитой кружкой на четыре года.
Кстати, – добавил Гренгуар, не без лукавства глядя на архидьякона, – вы все еще помните о ней?
– А вы о ней больше не думаете?
– Изредка.
У меня так много дел!..
А какая хорошенькая была у нее козочка!
– Кажется, цыганка спасла вам жизнь?
– Да, черт возьми, это правда!
– Что же с ней сталось?
Что вы с ней сделали?
– Право, не знаю.
Кажется, ее повесили.
– Вы думаете?
– Уверен.
Когда я увидел, что дело пахнет виселицей, я вышел из игры.
– И это все, что вы знаете?
– Постойте!
Мне говорили, что она укрылась в Соборе Парижской Богоматери и что там она в безопасности. Я очень этому рад, но до сих пор не могу узнать, спаслась ли козочка. Вот все, что я знаю.
– Я сообщу вам больше! – воскликнул Клод, и его голос, до сей поры тихий, неторопливый, почти глухой, вдруг сделался громким. – Она действительно нашла убежище в Соборе Богоматери, но через три дня правосудие заберет ее оттуда, и она будет повешена на Гревской площади.
Уже есть постановление судебной палаты.
– Досадно! – сказал Гренгуар.
В мгновение ока к священнику вернулось его холодное спокойствие.
– А какому дьяволу, – заговорил поэт, – вздумалось добиваться ее вторичного ареста?
Разве нельзя было оставить в покое суд?
Кому какой ущерб от того, что несчастная девушка приютилась под арками Собора Богоматери, рядом с гнездами ласточек?
– Есть на свете такие демоны, – ответил архидьякон.
– Дело скверное, – заметил Гренгуар.
Архидьякон, помолчав, спросил:
– Итак, она спасла вам жизнь?
– Да, у моих друзей-бродяг.
Еще немножко, и меня бы повесили.
Теперь они жалели бы об этом.
– Вы не желаете ей помочь?