Вам не случалось видеть, как он, запыхавшись, летает верхом на большом колоколе в Троицын день?
Рога сатаны! Это великолепно!
Словно дьявол, оседлавший медную пасть!
Друзья! Выслушайте меня! Нутром своим я бродяга, в душе я арготинец, от природы я вор.
Я был очень богат, но я слопал свое богатство.
Моя матушка прочила меня в офицеры, батюшка – в дьяконы, тетка – в судьи, бабушка – в королевские протонотариусы, двоюродная бабка – в казначеи военного ведомства. А я стал бродягой.
Я сказал об этом батюшке, – тот швырнул мне в лицо проклятия» я сказал об этом матушке, почтенной женщине, – она захныкала и распустила нюни, как вот это сырое полено на каминной решетке.
Да здравствует веселье!
Я схожу с ума!
Кабатчица, милашка, дай-ка другого вина!
У меня есть еще чем заплатить.
Не надо больше сюренского, оно дерет горло, – с таким же успехом я могу прополоскать горло плетеной корзинкой!
Весь сброд, хохоча, рукоплескал ему; заметив, что шум вокруг него усилился, школяр воскликнул:
– Что за чудный гвалт!
Populi debacchantis роpulosa debacchatio?(Беснующегося люда многолюдное беснование?) – И, закатив глаза от восторга, запел, как каноник, начинающий вечерню: – Quae сапtica! Quae organa! Quae cantilenae! Quae melodiae hie sine fine decantantur! Sonant melliflua humnorum organa, suavissima angelorum melodia, cantica canticorum mira!.. Какое песнопение! Какие трубы! Какие песни! Какие мелодии звучат здесь без конца! Поют медоточивые трубы, слышится нежнейшая ангельская мелодия, дивная песнь песней!..
Вдруг он прервал пение:
– Чертова трактирщица! Дай-ка мне поужинать!
Наступила минута почти полного затишья, а потом раздался пронзительный голос герцога египетского, поучавшего окружающих его цыган:
– …Ласку зовут Адуиной, лисицу – Синей ножкой или Лесным бродягой, волка – Сероногим или Золотоногим, медведя – Стариком или Дедушкой.
Колпачок гнома делает человека невидимкой и позволяет видеть невидимое.
Всякую жабу, которую желают окрестить, наряжают в красный или черный бархат и привязывают ей одну погремушку на шею, а другую к ногам; кум держит ей голову, кума – зад.
Только демон Сидрагазум может заставить девушек плясать нагими.
– Клянусь обедней! – прервал его Жеан. – Я желал бы быть демоном Сидрагазумом.
Между тем бродяги продолжали вооружаться, перешептываясь в другом углу кабака.
– Бедняжка Эсмеральда, – говорил один цыган. – Ведь она наша сестра!
Надо ее вытащить оттуда.
– Разве она все еще в Соборе Богоматери? – спросил какой-то лжебанкрот.
– Да, черт возьми!
– Так что ж, друзья! – воскликнул лжебанкрот. – В поход на Собор Богоматери!
Тем более что там, в часовне святого Фереоля и Ферюсьона, имеются две статуи, изображающие Иоанна Крестителя, а другая – святого Антония, обе из чистого золота, весом в семь золотых марок пятнадцать эстерлинов, а подножие у них из позолоченного серебра, весом в семнадцать марок и пять унций.
Я знаю это доподлинно, я золотых дел мастер.
Тут Жеану принесли ужин, и, положив голову на грудь сидевшей с ним рядом девицы, он воскликнул:
– Клянусь святым Фультом Люкским, которого народ называет «Святой Спесивец», я вполне счастлив.
Вон там, против меня, сидит болван с голым, как у эрцгерцога, лицом и глядит на меня.
А вон, налево, – другой, у которого такие длинные зубы, что закрывают ему весь подбородок.
А сам я, ни дать ни взять, маршал Жиэ при осаде Понтуаза, – мой правый фланг упирается в холм.
Пуп Магомета!
Приятель, ты похож на продавца мячей для лапты, а сел рядом со мной!
Я дворянин, мой Друг.
Торговля несовместима с дворянством.
Убирайся отсюда, прочь!
Эй!
Эй, вы там! Не драться!
Как, Батист Птицеед, у тебя такой великолепный нос, а ты подставляешь его под кулак этого олуха?
Вот дуралей!
Non cuiquam datum est habere nasum.
Ты божественна, Жакелина Грызи-Ухо, жаль только, что ты лысая.
Эй! Меня зовут Жеан Фролло, и у меня брат архидьякон!
Черт бы его побрал!
Все, что я вам говорю, сущая правда.