Потом – нрав жителей.
Гентцы очень склонны к восстаниям.
Они всегда любят наследника, а государя – никогда.
Ну хорошо!
Допустим, в одно прекрасное утро придут ко мне в лавку и скажут:
«Дядюшка Копеноль! Происходит то-то и то-то, герцогиня Фландрская желает спасти своих министров, верховный судья удвоил налог на яблоневые и грушевые дички», – или что-нибудь в этом роде. Что угодно.
Я тотчас же бросаю работу, выхожу из лавки на улицу и кричу:
«Грабь!»
В городе всегда найдется бочка с выбитым дном.
Я взбираюсь на нее и громко говорю все, что придет на ум, все, что лежит на сердце. А когда ты из народа, государь, у тебя всегда что-нибудь да лежит на сердце. Ну, тут собирается народ. Кричат, бьют в набат, отобранным у солдат оружием вооружают селян, рыночные торговцы присоединяются к нам, и бунт готов!
И так будет всегда, пока в поместьях будут господа, в городах – горожане, а в селениях – селяне.
– Против кого же вы бунтуете? – спросил король. – Против ваших судей? Против ваших господ?
– Все бывает. Как когда.
Иной раз и против нашего герцога.
Людовик XI снова сел в кресло и, улыбаясь, сказал:
– Вот как? Ну, а у нас пока еще они дошли только до судей!
В эту минуту вошел Оливье ле Ден.
За ним следовали два пажа, несшие принадлежности королевского туалета. Но Людовика XI поразило то, что Оливье сопровождали, кроме того, парижский прево и начальник ночной стражи, по-видимому, совершенно растерявшиеся.
Злопамятный брадобрей тоже казался ошеломленным, но вместе с тем в нем проглядывало внутреннее удовольствие.
Он заговорил первый:
– Государь! Прошу ваше величество простить меня за прискорбную весть, которую я вам несу.
Король резко обернулся, прорвав ножкой кресла циновку, покрывавшую пол.
– Что это значит?
– Государь! – продолжал Оливье ле Ден со злобным видом человека, радующегося, что может нанести жестокий удар. – Народ бунтует вовсе не против дворцового судьи.
– А против кого же?
– Против вас, государь.
Старый король вскочил и с юношеской живостью выпрямился во весь рост.
– Объяснись, Оливье! Объяснись!
Да проверь, крепко ли у тебя держится голова на плечах, милейший. Если ты нам лжешь, то, клянусь крестом святого Лоо, меч, отсекший голову герцогу Люксембургскому, не настолько еще зазубрился, чтобы не снести прочь и твоей!
Клятва была ужасна. Только дважды в жизни Людовик XI клялся крестом святого Лоо.
– Государь… – начал было Оливье.
– На колени! – прервал его король. – Тристан, стереги этого человека!
Оливье опустился на колени и холодно произнес:
– Государь! Ваш королевский суд приговорил к смерти какую-то колдунью.
Она нашла убежище в Соборе Богоматери.
Народ хочет силой ее оттуда взять.
Господин прево и господин начальник ночной стражи, прибывшие оттуда, здесь перед вами и могут уличить меня, если я говорю неправду.
Народ осаждает Собор Богоматери.
– Вот как! – проговорил тихим голосом король, побледнев и дрожа от гнева. – Собор Богоматери!
Они осаждают пресвятую Деву, милостивую мою владычицу, в ее соборе! Встань, Оливье.
Ты прав.
Место Симона Радена за тобой.
Ты прав.
Это против меня они поднялись.
Колдунья находится под защитой собора, а собор – под моей.
А я-то думал, что взбунтовались против судьи!
Оказывается, против меня!
Словно помолодев от ярости, он стал расхаживать большими шагами по комнате.
Он уже не смеялся. Он был страшен. Лисица превратилась в гиену.
Он так задыхался, что не мог произнести ни слова, губы его шевелились, а костлявые кулаки судорожно сжимались.