Дело за тобой.
Если ты захочешь, я могу…
Он резко оборвал свою речь:
– Нет, нет, не то я говорю!..
Быстрыми шагами, не отпуская ее руки, так что она должна была бежать, он направился прямо к виселице и, указав на нее пальцем, холодно произнес:
– Выбирай между нами.
Она вырвалась из его рук и упала к подножию виселицы, обнимая эту зловещую, последнюю опору. Затем, слегка повернув прелестную головку, она через плечо взглянула на священника.
Она походила на божью матерь у подножия креста.
Священник стоял недвижно, застывший, словно статуя, с поднятой рукой, указывавшей на виселицу.
Наконец цыганка проговорила:
– Я боюсь ее меньше, чем вас!
При этих словах рука его медленно опустилась, и, устремив безнадежный взгляд на камни мостовой, он прошептал:
– Если бы эти камни могли говорить, они сказали бы: «Этот человек воистину несчастен».
И снова обратился к девушке.
Девушка, коленопреклоненная у подножия виселицы, окутанная длинными своими волосами, не прерывала его.
Теперь в его голосе звучали горестные и нежные ноты, составлявшие разительный контраст с надменной суровостью его лица.
– Я люблю вас!
О, это правда!
Значит, от пламени, что сжигает мое сердце, не вырывается ни одна искра наружу?
Увы, девушка, денно и нощно, денно и нощно пылает оно! Неужели тебе не жаль меня? Днем и ночью горит любовь – это пытка.
О, как я страдаю, мое бедное дитя!
Я заслуживаю сострадания, поверь мне.
Ты видишь, что я говорю с тобой спокойно.
Мне так хочется, чтобы ты не чувствовала ко мне отвращения! Разве виноват мужчина, когда он любит женщину? О боже! Как!
Значит, ты никогда не простишь меня?
Вечно будешь меня ненавидеть?
Значит, все кончено?
Вот почему я такой злобный, вот почему я страшен самому себе. Ты даже не глядишь на меня!
Быть может, ты думаешь о чем-то другом в тот миг, когда, трепеща, я стою перед тобой на пороге вечности, готовой поглотить нас обоих!
Только не говори со мной об офицере! О! Пусть я паду к твоим ногам, пусть я буду лобзать, – не стопы твои, нет, этого ты мне не позволишь, – но землю, попираемую ими; пусть я, как ребенок, захлебнусь от рыданий, пусть вырву из груди, – нет, не слова любви, а мое сердце, мою душу, – все будет напрасно, все! А между тем ты полна нежности и милосердия.
Ты сияешь благостной кротостью, ты так пленительна, добра, сострадательна и прелестна!
Увы!
В твоем сердце живет жестокость лишь ко мне одному!
О, какая судьба!
Он закрыл лицо руками.
Девушка услышала, что он плачет.
Это было в первый раз.
Стоя перед нею и сотрясаясь от рыданий, он был более жалок, чем если бы пал перед ней с мольбой на колени.
Так плакал он некоторое время.
– Нет, – несколько успокоившись, снова заговорил он, – я не нахожу нужных слов.
Ведь я хорошо обдумал то, что должен был сказать тебе.
А сейчас дрожу, трепещу, слабею, в решительную минуту чувствую какую-то высшую силу над нами, у меня заплетается язык.
О, я сейчас упаду наземь, если ты не сжалишься надо мной, над собой!
Не губи себя и меня!
Если бы ты знала, как я люблю тебя!
Какое сердце я отдаю тебе!
О, какое полное отречение от всякой добродетели!
Какое неслыханное небрежение к себе!
Ученый – я надругался над наукой; дворянин – я опозорил свое имя; священнослужитель – я превратил требник в подушку для похотливых грез; я плюнул в лицо своему богу! Вся для тебя, чаровница! Чтобы быть достойным твоего ада!
А ты отвергаешь грешника!