Про это знает господь бог!..
Ныне пробил мой час, и я сожру цыганку!
Я бы искусала тебя, если бы не прутья решетки!
Моя голова через них не пролезет… Бедная малютка! Ее украли сонную!
А если они разбудили ее, когда схватили, то она кричала напрасно: меня там не было!.. Ага, цыганки, вы сожрали мое дитя! Теперь идите смотреть, как умрет ваше!
Невозможно было понять, хохочет или лязгает зубами это разъяренное существо.
День только еще занимался.
Словно пепельной пеленой была подернута вся эта сцена, и все яснее и яснее вырисовывалась на площади виселица.
С противоположного берега, от моста Богоматери, все явственнее доносился до слуха несчастной осужденной конский топот.
– Сударыня! – воскликнула она, ломая руки и падая на колени, растерзанная, отчаявшаяся, обезумевшая от ужаса. – Сударыня, сжальтесь надо мной!
Они приближаются!
Я ничего вам не сделала!
Неужели вы хотите, чтобы я умерла на ваших глазах такой лютой смертью?
Я уверена, что в вашем сердце есть жалость!
Мне страшно!
Дайте мне убежать!
Отпустите меня!
Сжальтесь!
Я не хочу умирать!
– Отдай моего ребенка! – твердила затворница.
– Сжальтесь!
Сжальтесь!
– Отдай ребенка!
– Отпустите меня, ради бога!
– Отдай ребенка!
Обессилевшая, сломленная, девушка опять повалилась на землю; глаза ее казались стеклянными, как у мертвой.
– Увы! – пролепетала она. – Вы ищете свою дочь, а я своих родителей.
– Отдай мою крошку Агнессу! – продолжала Гудула. – Ты не знаешь, где она?
Так умри! Я объясню тебе.
Послушай, я была гулящей девкой, у меня был ребенок, и его у меня отняли!
Это сделали цыганки.
Теперь ты понимаешь, почему ты должна умереть?
Когда твоя мать-цыганка придет за тобой, я скажу ей:
«Мать, погляди на эту виселицу!» А может, ты вернешь мне дитя?
Может, ты знаешь, где она, моя маленькая дочка?
Иди, я покажу тебе.
Вот ее башмачок, – это все, что мне от нее осталось.
Ты не знаешь, где другой?
Если знаешь, скажи, и если это даже на другом конце света, я поползу за ним на коленях.
Произнося эти слова, она другой рукой показывала цыганке из-за решетки маленький вышитый башмачок.
Уже настолько рассвело, что можно было разглядеть его форму и цвет.
– Покажите мне башмачок! – сказала, трепеща, цыганка. – Боже мой!
Боже!
Свободной рукой она быстрым движением раскрыла украшенную зелеными бусами ладанку, которая висела у нее на шее.
– Ладно! Ладно! – ворчала про себя Гудула. – Хватайся за свой дьявольский амулет!
Вдруг ее голос оборвался, и, задрожав всем телом, она испустила вопль, вырвавшийся из самых глубин ее души:
– Дочь моя!
Цыганка вынула из ладанки точь-в-точь такой же башмачок.
К башмачку был привязан кусочек пергамента, на котором было написано заклятие: Еще один такой найди, И мать прижмет тебя к груди.
Мгновенно сличив башмачки и прочтя надпись на пергаменте, затворница припала к оконной решетке лицом, сиявшим неземным счастьем.