Где он?
– Он исчез, господин, – ответил один из стрелков.
– Ну, старая дура, – продолжал начальник, – не врать!
Тебе поручили стеречь колдунью.
Куда ты ее девала?
Затворница, боясь отнекиваться, чтобы не возбудить подозрений, угрюмо и с показным простодушием ответила:
– Если вы говорите об этой высокой девчонке, которую мне час тому назад навязали, так она укусила меня, и я ее выпустила.
Ну вот!
А теперь оставьте меня в покое.
Начальник отряда скорчил недовольную гримасу.
– Смотри, не вздумай мне врать, старая карга! – повторил он. – Я Тристан-Отшельник, кум короля.
Тристан-Отшельник, понимаешь? – Оглядывая Гревскую площадь, он добавил: – Здесь на это имя отзывается эхо.
– Будь вы хоть Сатана-Отшельник, больше того, что я сказала, я не скажу, и бояться вас мне нечего, – сказала Гудула, к которой снова вернулась надежда.
– Вот так баба, черт возьми! – воскликнул Тристан. – Значит, проклятая девка улизнула!
Ну, а в какую сторону она побежала?
Гудула с равнодушным видом ответила:
– Кажется, по Овечьей улице.
Тристан обернулся и подал своему отряду знак двинуться в путь.
Затворница перевела дыхание.
– Господин! – вдруг заговорил один из стрелков. – Спросите старую ведьму, почему у нее сломаны прутья оконной решетки.
Этот вопрос наполнил сердце несчастной матери мучительной тревогой.
Однако она не совсем утратила присутствия духа.
– Они всегда были такие, – запинаясь, ответила она.
– Уж будто! – возразил стрелок. – Еще вчера они стояли тут красивым черным крестом, который призывал к благочестию!
Тристан исподлобья взглянул на затворницу.
– Ты что это, бабушка, путаешь?
Несчастная сообразила, что все зависит от ее выдержки; тая в душе смертельную тревогу, она рассмеялась.
На это способна лишь мать.
– Вот тебе раз! – сказала она. – Да этот человек пьян, что ли?
Еще год тому назад тележка, груженная камнями, задела решетку оконца и погнула прутья!
Уж как я проклинала возчика!
– Это верно, – поддержал ее другой стрелок, – я сам видел.
Всегда и всюду найдутся люди, которые все видели.
Это неожиданное свидетельство стрелка ободрило затворницу, которую этот допрос заставил пережить чувства человека, переходящего пропасть по лезвию ножа.
Но ей суждено было беспрестанно переходить от надежды к отчаянию.
– Если бы решетку сломала тележка, то прутья вдавились бы внутрь, а они выгнуты наружу, – заметил первый стрелок.
– Эге! – обратился Тристан к стрелку. – Нюх-то у тебя, словно у следователя Шатле.
Ну что ты на это скажешь, старуха?
– Боже мой! – воскликнула дрожащим от слез голосом доведенная до отчаяния Гудула. – Клянусь вам, господин, что эти прутья поломала тележка.
Вы ведь слыхали, вон тот человек сам это видел.
А потом, какое все это имеет отношение к вашей цыганке?
– Гм!.. – проворчал Тристан.
– Черт возьми! – воскликнул стрелок, польщенный похвалою начальника. – А надлом-то на прутьях совсем свежий!
Тристан покачал головой.
Гудула побледнела.
– Когда, говоришь, проезжала здесь тележка!
– Да вроде как месяц тому назад или недели две, монсеньер. Хорошо не помню.
– А сначала она говорила, что год, – заметил стрелок.
– Подозрительно! – сказал Тристан.
– Монсеньер! – закричала Гудула, все еще прижимаясь к оконцу и трепеща при мысли, что подозрение может заставить их заглянуть в келью. Господин! Клянусь, эту решетку сломала тележка.