Пятнадцать лет я провела здесь, в этом погребе, без огня зимой.
Тяжко это было.
Бедный дорогой башмачок!
Я так стенала, что милосердный господь услышал меня.
Нынче ночью он возвратил мне дочь.
Это чудо господне.
Она не умерла.
Вы ее не отнимете у меня, я знаю.
Если бы вы хотели взять меня, это дело другое, но она дитя, ей шестнадцать лет!
Дайте же ей насмотреться на солнце!
Что она вам сделала? Ничего.
Да и я тоже.
Если бы вы только знали! Она – все, что у меня есть на свете! Глядите, какая я старая. Ведь это божья матерь ниспослала мне свое благословенье!
А вы все такие добрые!
Ведь вы же не знали, что это моя дочь, ну, а теперь вы это знаете!
О!
Я так люблю ее!
Господин главный начальник!
Легче мне распороть себе живот, чем увидеть хоть маленькую царапинку на ее пальчике!
У вас такое доброе лицо, господин!
Теперь, когда я вам все рассказала, вам все стало понятно, не правда ли?
О, у вас тоже была мать, господин! Ведь вы оставите мне мое дитя?
Взгляните: я на коленях умоляю вас об этом, как молят самого Иисуса Христа!
Я ни у кого ничего не прошу. Я из Реймса, милостивые господа, у меня там есть клочок земли, доставшийся мне от моего дяди Майе Прадона.
Я не нищенка.
Мне ничего не надо, только мое дитя!
О! Я хочу сохранить мое дитя!
Господь-вседержитель вернул мне его не напрасно!
Король! Вы говорите, король?
Но разве для него такое уж большое удовольствие, если убьют мою малютку?
И потом, король добрый. Это моя дочь! Моя, моя дочь!
А не короля! И не ваша!
Я хочу уехать! Мы хотим уехать! Вот идут две женщины, из которых одна мать, а другая дочь, ну и пусть себе идут!
Дайте же нам уйти! Мы обе из Реймса.
О! Вы все очень добрые, господа стражники. Я всех вас так люблю!..
Вы не возьмете у меня мою дорогую крошку, это невозможно!
Ведь правда, это невозможно?
Мое дитя! Дитя мое!
Мы не в силах описать ни ее жесты, ни ее голос, ни слезы, которыми она захлебывалась, ни руки, которые она то складывала с мольбою, то ломала, ни ее улыбку, переворачивавшую душу, ни ее молящий взор, вопли, вздохи и горестные, надрывающие сердце рыдания, которыми она сопровождала свою отрывистую, бессвязную, безумную речь.
Наконец, когда она умолкла, Тристан-Отшельник нахмурил брови, чтобы скрыть слезу, навернувшуюся на его глаза – глаза тигра.
Однако он преодолел свою слабость и коротко ответил ей:
– Такова воля короля!
Потом, наклонившись к Анриэ Кузену, прошептал:
«Кончай скорей!»
Быть может, грозный Тристан почувствовал, что и он может дрогнуть.
Палач и стража вошли в келью.
Мать не препятствовала им, она лишь подползла к дочери и, судорожно обхватив ее обеими руками, закрыла своим телом.
Цыганка увидела приближавшихся к ней солдат.
Ужас смерти вернул ее к жизни.
– Мать моя! – с выражением невыразимого отчаяния крикнула она. – Матушка, они идут! Защити меня!