Временами улыбка у него сменяла вздох, но в улыбке было еще больше скорби, чем в самом вздохе.
Наконец девушка остановилась, прерывисто дыша, и восхищенная толпа разразилась рукоплесканиями.
– Джали! – позвала цыганка.
И тут Гренгуар увидел подбежавшую к ней прелестную белую козочку, резвую, веселую, с глянцевитой шерстью, позолоченными рожками и копытцами, в золоченом ошейнике, которую он прежде не заметил; до этой минуты, лежа на уголке ковра, она, не отрываясь, глядела на пляску своей госпожи.
– Джали! Теперь твой черед, – сказала плясунья.
Она села и грациозно протянула козочке бубен.
– Джали! Какой теперь месяц?
Козочка подняла переднюю ножку и стукнула копытцем по бубну один раз.
Был действительно январь.
Толна захлопала в ладоши. – Джали! – снова обратилась к козочке девушка, перевернув бубен. Какое нынче число?
Джали опять подняла свое маленькое позолоченное копытце и ударила им по бубну шесть раз.
– Джали! – продолжала цыганка, снова перевернув бубен. – Который теперь час?
Джали стукнула семь раз.
В то же мгновение на часах «Дома с колоннами» пробило семь.
Толпа застыла в изумлении.
– Это колдовство! – проговорил мрачный голос в толпе.
То был голос лысого человека, не спускавшего с цыганки глаз.
Она вздрогнула и обернулась. Но гром рукоплесканий заглушил зловещие слова и настолько сгладил впечатление от этого возгласа, что девушка как ни в чем не бывало снова обратилась к своей козочке:
– Джали! А как ходит начальник городских стрелков Гишар Гран-Реми во время крестного хода на Сретенье?
Джали поднялась на задние ножки; заблеяв, она переступала с такой забавной важностью, что зрители покатились со смеху при виде этой пародии на ханжеское благочестие начальника стрелков.
– Джали! – продолжала молодая девушка, ободренная все растущим успехом. – А как говорит речь в духовном суде королевский прокурор Жак Шармолю?
Козочка села и заблеяла, так странно подбрасывая передние ножки, что все в ней – поза, движения, повадка – сразу напомнило Жака Шармолю, не хватало только скверного французского и латинского произношения.
Толпа восторженно рукоплескала.
– Богохульство! Кощунство! – снова послышался голос лысого человека.
Цыганка обернулась.
– Ах, опять этот гадкий человек!
Выпятив нижнюю губку, она состроила, по-видимому, свою обычную гримаску, затем, повернувшись на каблучках, пошла собирать в бубен даяния зрителей.
Крупные и мелкие серебряные монеты, лиарды сыпались градом.
Когда она проходила мимо Гренгуара, он необдуманно сунул руку в карман, и цыганка остановилась.
– Черт возьми! – воскликнул поэт, найдя в глубине своего кармана то, что там было, то есть пустоту.
А между тем молодая девушка стояла и глядела ему в лицо черными большими глазами, протягивая свой бубен, и ждала.
Крупные капли пота выступили на лбу Гренгуара.
Владей он всем золотом Перу, он тотчас же, не задумываясь, отдал бы его плясунье; но золотом Перу он не владел, да и Америка в то время еще не была открыта.
Неожиданный случай выручил его.
– Да уберешься ты отсюда, египетская саранча? – крикнул пронзительный голос из самого темного угла площади.
Девушка испуганно обернулась.
Это кричал не лысый человек, – голос был женский, злобный, исступленный.
Этот окрик, так напугавший цыганку, привел в восторг слонявшихся по площади детей.
– Это затворница Роландовой башни! – дико хохоча, закричали они. Это брюзжит вретишница!
Она, должно быть, не ужинала.
Принесем-ка ей оставшихся в городском буфете объедков!
И тут вся ватага бросилась к «Дому с колоннами»
Гренгуар, воспользовавшись замешательством плясуньи, ускользнул незамеченным.
Возгласы ребятишек напомнили ему, что и он тоже не ужинал. Он побежал за ними.
Но у маленьких озорников ноги были проворнее, чем у него, и когда он достиг цели, все уже было ими дочиста съедено.
Не осталось даже хлебца по пяти су за фунт.
Лишь на стенах, расписанных в 1434 году Матье Битерном, красовались среди роз стройные королевские лилии.
Но то был слишком скудный ужин.
Плохо ложиться спать не поужинав; еще печальнее, оставшись голодным, не знать, где переночевать.
В таком положении оказался Гренгуар.