– Я не понимаю, что вы хотите сказать.
– Как же так? – продолжал Гренгуар, все более и более воспламеняясь и воображая, что в конце концов он имеет дело всего лишь с добродетелью Двора чудес. – Разве я не твой, нежная моя подруга? Разве ты не моя?
С этими словами он простодушно обнял ее за талию.
Она выскользнула у него из рук, как угорь.
Отскочив на другой конец каморки, она наклонилась, затем выпрямилась, и, раньше чем Гренгуар успел сообразить, откуда он взялся, в ее руке сверкнул маленький кинжал. Гордая, негодующая, сжав губы, красная, как наливное яблочко, стояла она перед ним; ноздри ее раздувались, глаза сверкали.
Тут же выступила вперед и белая козочка, наставив на Гренгуара лоб, вооруженный двумя хорошенькими позолоченными, острымиострыми рожками.
Все это произошло в мгновение ока.
Стрекоза превратилась в осу и стремилась ужалить.
Наш бедный философ опешил и с глупым видом смотрел то на козочку, то на Эсмеральду.
– Пресвятая дева! – воскликнул он, опомнившись и обретая дар речи. Вот так храбрецы!
Цыганка нарушила молчание:
– А ты, как я погляжу, предерзкий плут!
– Простите, мадемуазель, – улыбаясь, молвил Гренгуар, – но зачем же вы взяли меня в мужья?
– А было бы лучше, если бы тебя повесили?
– Значит, вы вышли за меня замуж только ради того, чтобы спасти от виселицы? – спросил Гренгуар, слегка разочаровавшись в своих любовных мечтах.
– А о чем же другом я могла думать?
Гренгуар закусил губы.
«Ну, ну, – пробормотал он, – видимо.
Купидон далеко не столь благосклонен ко мне, как я предполагал.
Но для чего же тогда было разбивать эту злосчастную кружку?»
Кинжал молодой цыганки и рожки козочки все еще находились в оборонительном положении.
– Мадемуазель Эсмеральда! – сказал поэт. – Заключим перемирие.
Я не актуариус Шатле и не буду доносить, что вы, вопреки запрещениям и приказам парижского прево, носите при себе кинжал.
Но все же вы должны знать, что восемь дней назад Ноэль Лекривен был присужден к уплате штрафа в десять су за то, что носил шпагу.
Ну да меня это не касается; я перехожу к делу.
Клянусь вам вечным спасением, что я не подойду к вам без вашего согласия и разрешения, только дайте мне поужинать.
В сущности Гренгуар, как и господин Депрео, был «весьма мало сластолюбив».
Он не принадлежал к породе грубоватых и развязных мужчин, которые берут девушек приступом.
В любви, как и во всем остальном, он был противником крайних мер и предпочитал выжидательную политику. Приятная беседа с глазу на глаз и добрый ужин, в особенности, когда человек голоден, казались ему великолепной интермедией между прологом и развязкой любовного приключения.
Цыганка оставила его речь без ответа.
Состроив презрительную гримаску, она, точно птичка, подняла головку и вдруг расхохоталась; маленький кинжал исчез так же быстро, как появился, и Гренгуар не успел разглядеть, куда пчелка спрятала свое жало.
Скоро на столе очутились ржаной хлеб, кусок сала, сморщенные яблоки и жбан браги.
Гренгуар с увлечением принялся за еду.
Слыша бешеный стук его железной вилки о фаянсовую тарелку, можно было предположить, что вся его любовь обратилась в аппетит.
Сидя напротив него, девушка молча наблюдала за ним, явно поглощенная какими-то другими мыслями, которым она порой улыбалась, и милая ее ручка гладила головку козочки, нежно прижавшуюся к ее коленям.
Свеча желтого воска освещала эту сцену обжорства и мечтательности.
Заморив червячка, Гренгуар устыдился, заметив, что на столе осталось несъеденным всего одно яблоко.
– А вы не голодны, мадемуазель Эсмеральда? – спросил он.
Она отрицательно покачала головой и устремила задумчивый взор на сводчатый потолок комнатки.
«Что ее там занимает? – спросил себя Гренгуар, посмотрев туда же, куда глядела цыганка. – Не может быть, чтобы рожа каменного карлика, высеченного в центре свода.
Черт возьми!
С ним-то я вполне могу соперничать».
– Мадемуазель! – окликнул он Эсмеральду.
Она, казалось, не слышала.
Он повторил громче:
– Мадемуазель Эсмеральда!
Напрасно!
Ее мысли витали далеко, и голос Гренгуара был бессилен отвлечь ее от них.
К счастью, вмешалась козочка: она принялась тихонько дергать свою хозяйку за рукав.
– Что тебе, Джали? – словно пробудившись от сна, быстро спросила цыганка.