Я уже не говорю о медицине, которая вовсе лишена смысла, но скажите, какие истины вы извлекли из астрологии?
Укажите мне свойства вертикального бустрофедона, укажите открытия, сделанные при помощи чисел зируф и зефирот!
– Неужели вы станете отрицать, – возразил Куактье, – симпатическую силу клавикулы и то, что от нее ведет свое начало вся кабалистика?
– Заблуждение, мессир Жак!
Ни одна из ваших формул не приводит ни к чему положительному, тогда как алхимия имеет за собой множество открытий.
Будете ли вы оспаривать следующие утверждения этой науки: что лед, пролежавший тысячу лет в недрах земли, превращается в горный хрусталь; что свинец – родоначальник всех металлов, ибо золото не металл, золото это свет; что свинцу нужно лишь четыре периода, по двести лет каждый, чтобы последовательно превратиться в красный мышьяк, из красного мышьяка в олово, из олова в серебро?
Разве это не истины?
Но верить в силу клавикулы, в линию судьбы, во влияние звезд так же смешно, как верить заодно с жителями Китая, что иволга превращается в крота, а хлебные зерна в золотых рыбок.
– Я изучил герметику, – вскричал Куактье, – и утверждаю, что…
Но вспыливший архидьякон не дал ему договорить.
– А я изучал и медицину, и астрологию, и герметику.
Но истина только вот в чем! – С этими словами он взял с ларя стоявший на нем пузырек, полный того порошка, о котором мы упоминали выше. – Только в этом свет!
Гиппократ – мечта, Урания – мечта; Гермес – мысль Золото – это солнце, уметь делать золото – значит быть равным богу.
Вот единственная наука!
Повторяю, я исследовал глубины астрологии и медицины, – все это ничто! Ничто!
Человеческое тело – потемки! Светила – тоже потемки!
Властным и вдохновенным движением он откинулся в кресле.
Кум Туранжо молча наблюдал за ним Куактье, принужденно посмеиваясь, пожимал незаметно плечами и повторял про себя:
«Вот сумасшедший!»
– Ну, а удалось вам достигнуть своей чудесной цели? Удалось добыть золото?
– Если бы я ее достиг, то короля Франции звали бы Клодом, а не Людовиком, – медленно выговаривая слова, словно в раздумье, ответил архидьякон.
Кум Туранжо нахмурил брови.
– Впрочем, что я говорю! – презрительно усмехнувшись, проговорил Клод. – На что мне французский престол, когда я властен был бы восстановить Восточную империю!
– В добрый час! – сказал кум.
– О несчастный безумец! – пробормотал Куактье.
Казалось, архидьякона занимали только собственные мысли, и он продолжал:
– Нет, я все еще передвигаюсь ползком; я раздираю себе лицо и колени о камни подземного пути.
Я пока лишь предполагаю, но еще не вижу!
Я не читаю, я только разбираю по складам!
– А когда вы научитесь читать, вы сумеете добыть золото? – спросил кум.
– Кто может в этом сомневаться! – воскликнул архидьякон.
– В таком случае, пресвятой деве известно, как я нуждаюсь в деньгах, – я очень хотел бы научиться читать по вашим книгам Скажите, уважаемый учитель, ваша наука не враждебна и не противна божьей матери?
В ответ на этот вопрос Клод с высокомерным спокойствием промолвил: – А кому же я служу как архидьякон?
– Ваша правда А вы удостоите посвятить меня в тайны вашей науки?
Позвольте мне вместе с вами учиться читать.
Клод принял величественную позу первосвященника Самуила:
– Старик! Чтобы предпринять путешествие сквозь эти таинственные дебри, нужны долгие годы, которых у вас уже нет впереди.
Ваши волосы серебрит седина.
Но с седой головой выходят из этой пещеры, а вступают в нее тогда, когда волос еще темен.
Наука и сама умеет избороздить, обесцветить и иссушить человеческий лик. Зачем ей старость с ее морщинами?
Но если вас, в ваши годы, все еще обуревает желание засесть за науку и разбирать опасную азбуку мудрых, придите, пусть будет так, я попытаюсь.
Я не пошлю вас, слабого старика, изучать усыпальницы пирамид, о которых свидетельствует древний Геродот, или кирпичную Вавилонскую башню, или исполинское, белого мрамора святилище индийского храма в Эклинге.
Я и сам не видел ни халдейских каменных сооружений, воспроизводящих священную форму Сикры, ни разрушенного храма Соломона, ни сломанных каменных врат гробницы царей израильских.
Мы с вами удовольствуемся отрывками из имеющейся у нас книги Гермеса.
Я объясню вам смысл статуи святого Христофора, символ сеятеля и символ двух ангелов, изображенных у портала Сент-Шапель, из которых один погрузил свою длань в сосуд, а другой скрыл свою в облаке…
Но тут Жак Куактье, смущенный пылкой речью архидьякона, оправился и прервал его торжествующим тоном ученого, исправляющего ошибку собрата: – Err as, amice Claudi!
Символ не есть число.
Вы принимаете Орфея за Гермеса.
– Это вы заблуждаетесь, – внушительным тоном ответил архидьякон.
Дедал – это цоколь; Орфей – это стены; Гермес – это здание в целом.