«Крысиная нора».
Название менее возвышенное, но зато более образное.
III. Рассказ о маисовой лепешке
В ту пору, когда происходили описываемые события, келья Роландовой башни была занята.
Если читателю угодно знать, кем именно, то ему достаточно прислушаться к болтовне трех почтенных кумушек, которые в тот самый миг, когда мы остановили его внимание на Крысиной норе, направлялись в ее сторону, поднимаясь по набережной от Шатле к Гревской площади.
Две из этих женщин были одеты, как пристало одеваться почтенным парижанкам.
Их тонкие белые косынки, юбки из грубого сукна в синюю и красную полоску, белые нитяные, туго натянутые чулки с вышитыми цветной ниткой стрелками, квадратные башмаки из желтой кожи, с черными подошвами и в особенности их головные уборы – род расшитого мишурного рога, увешанного лентами и кружевами, которые еще и ныне носят крестьянки Шампани, соревнуясь с гренадерами русской императорской лейб-гвардии, – свидетельствовали о том, что это богатые купчихи, представляющие нечто среднее между теми, кого лакеи называют «женщиной», и теми, кого они называют «дамой».
На них не было ни колец, ни золотых крестиков, но легко было понять, что это не от бедности, а просто из боязни штрафа.
Их спутница была одета приблизительно так же, как и они, но в ее одежде и во всех ее повадках было нечто такое, что изобличало в ней жену провинциального нотариуса.
Уже по одному тому, как высоко она носила кушак, видно было, что она недавно приехала в Париж. Прибавьте к этому шейную косынку в складках, банты из лент на башмаках, полосы юбки, идущие в ширину, а не вдоль, и тысячу других погрешностей против хорошего вкуса.
Две женщины шли той особой поступью, которая свойственна парижанкам, показывающим Париж провинциалке.
Провинциалка держала за руку толстого мальчугана, а мальчуган держал в руке толстую лепешку.
К нашему прискорбию, мы вынуждены присовокупить, что стужа заставляла его пользоваться языком вместо носового платка.
Ребенка приходилось тащить за собой поп passibus aequis, как говорит Вергилий, и он на каждом шагу спотыкался, вызывая окрики матери.
Правда и то, что он чаще смотрел на лепешку, чем себе под ноги.
Весьма уважительная причина мешала ему откусить кусочек, и он довольствовался тем, что умильно взирал на нее.
Но матери следовало бы взять лепешку на свое попечение – жестоко было подвергать толстощекого карапуза танталовым мукам.
Все три «дамуазель» («дамами» в то время называли женщин знатного происхождения) болтали наперебой.
– Прибавим шагу, дамуазель. Майетта, – говорила, обращаясь к провинциалке, самая младшая и самая толстая из них. – Боюсь, как бы нам не опоздать; в Шатле сказали, что его сейчас же поведут к позорному столбу.
– Да будет вам, дамуазель Ударда Мюнье! – возражала другая парижанка. – Ведь он же целых два часа будет привязан к позорному столбу.
Времени у нас достаточно.
Вы когда-нибудь видели такого рода наказания, дорогая Майетта?
– Видела, – ответила провинциалка, – в Реймсе.
– Могу себе представить, что такое ваш реймский позорный столб!
Какая-нибудь жалкая клетка, в которой крутят одних мужиков.
Эка невидаль!
– Одних мужиков! – воскликнула Майетта. – Это на Суконном-то рынке! В Реймсе!
Да там можно увидеть удивительных преступников, даже таких, которые убивали мать или отца!
Мужиков!
За кого вы нас принимаете, Жервеза?
Очевидно, провинциалка готова была яростно вступиться за честь реймского позорного столба.
К счастью, благоразумная дамуазель Ударда Мюнье успела вовремя направить разговор по иному руслу.
– Кстати, дамуазель Майетта, что вы скажете о наших фландрских послах?
Видели вы когда-нибудь подобное великолепие в Реймсе?
– Сознаюсь, – ответила Майетта, – что таких фламандцев можно увидать только в Париже.
– А вы заметили того рослого посла, который назвал себя чулочником? спросила Ударда.
– Да, – ответила Майетта, – это настоящий Сатурн.
– А того толстяка, у которого – лицо похоже на голое брюхо? – продолжала Жервеза. – А того низенького, с маленькими глазками и красными веками без ресниц, зазубренными, точно лист чертополоха?
– Самое красивое – это их лошади, убранные по фламандской моде, – заявила Ударда.
– О, моя милая, – перебила ее провинциалка Майетта, чувствуя на этот раз свое превосходство, – а что бы вы сказали, если бы вам довелось увидеть в шестьдесят первом году, восемнадцать лет тому назад, в Реймсе, во время коронации, коней принцев и королевской свиты?
Попоны и чепраки всех сортов: одни из» дамасского сукна, из тонкой золотой парчи; подбитой соболями; другие – бархатные, подбитые горностаем; третьи – все в драгоценных украшениях, увешанные тяжелыми золотыми и серебряными кистями!
А каких денег все это стоило!
А красавцы пажи, которые сидели верхом!
– Все может быть, – сухо заметила дамуазель Ударда, – но у фламандцев прекрасные лошади, и в честь посольства купеческий старшина дал блестящий ужин в городской ратуше, а за столом подавали засахаренные сласти, коричное вино, конфеты и разные разности.
– Что вы рассказываете, соседка? – воскликнула Жервеза. – Да ведь фламандцы ужинали у кардинала, в Малом Бурбонском дворце!
– Нет, в городской ратуше!
– Да нет же, в Малом Бурбонском дворце!
– Нет, в городской ратуше, – со злостью возразила Ударда. – Еще доктор Скурабль обратился к ним с речью на латинском языке, которою они остались очень довольны.
Мне рассказывал об этом мой муж, а он библиотекарь.
– Нет, в Малом Бурбонском дворце, – упорствовала Жервеза. – Еще эконом кардинала выставил им двенадцать двойных кварт белого, розового и красного вина, настоянного на корице, двадцать четыре ларчика двойных золоченых лионских марципанов, столько же свечей весом в два фунта каждая и полдюжины двухведерных бочонков белого и розового боннского вина, самого лучшего, какое только можно было найти. Против этого-то, надеюсь, вы возражать не станете?