И, помолчав, добавила:
– Кто говорит, будто видел, как она в сумерки уходила из Реймса через ворота Флешамбо, а другие – что это было на рассвете, и вышла она через старые ворота Базе.
Какой-то нищий нашел ее золотой крестик, висевший на каменном кресте в поле на том месте, где бывает ярмарка.
Это был тот самый крестик, который погубил ее и был подарен в шестьдесят первом году ее первым любовником, красавцем виконтом де Кормонтрей.
Пакетта никогда не расставалась с этим подарком, в какой бы нужде ни была.
Она дорожила им, как собственной жизнью.
И когда мы узнали об этой находке, то решили, что она умерла.
Однако люди из Кабаре-ле-Вот утверждают, будто видели, как она, босая, ступая по камням, брела по большой Парижской дороге.
Но в таком случае она должна была выйти из города через Вольские ворота. Все это как-то не вяжется одно с другим.
Вернее всего, она вышла через Вольские ворота, но только на тот свет.
– Я вас не понимаю, – сказала Жервеза.
– Вель – это река, – с печальной улыбкой ответила Майетта.
– Бедная Шантфлери! – содрогаясь, воскликнула Ударда. – Значит, она утопилась?
– Утопилась, – ответила Майетта. – Думал ли добряк Гиберто, проплывая с песнями в своем челне вниз по реке под мостом Тенке, что придет день, когда его любимая крошка Пакетта тоже проплывет под этим мостом, но только без песен и без челна?
– А башмачок? – спросила Жервеза.
– Исчез вместе с матерью, – ответила Майетта.
– Бедный башмачок! – воскликнула Ударда.
Ударда, женщина тучная и чувствительная, повздыхала бы с Майеттой и на том бы и успокоилась, но более любопытная Жервеза продолжала расспрашивать.
– А чудовище? – вдруг вспомнила она.
– Какое чудовище? – спросила Майетта.
– Маленькое цыганское чудовище, оставленное ведьмами Шантфлери вместо ее дочери?
Что вы с ним сделали?
Надеюсь, вы его тоже утопили?
– Нет, – ответила Майетта.
– Как!
Значит, сожгли?
Для отродья ведьмы это, пожалуй, и лучше!
– Ни то, ни другое, Жервеза.
Архиепископ принял в нем участие, прочитал над ним молитвы, окрестил его, изгнал из него дьявола и отослал в Париж. Там его положили в ясли для подкидышей при Соборе Парижской Богоматери.
– Ох уж эти епископы! – проворчала Жервеза. – От большой учености они всегда поступают не по-людски.
Ну скажите на милость, Ударда, на что это похоже – класть дьявола в ясли для подкидышей!
Я не сомневаюсь, что это был сам дьявол!
А что же с ним сталось в Париже?
Надеюсь, ни один добрый христианин не пожелал взять его на воспитание?
– Не знаю, – ответила жительница Реймса. – Муж мой как раз в это время откупил место сельского нотариуса в Берю, в двух лье от Реймса, и мы больше не интересовались этой историей; да и Реймса-то из Берю не видно, – два холма Серне заслоняют от нас даже соборные колокольни.
Беседуя таким образом, три почтенные горожанки незаметно дошли до Гревской площади.
Заболтавшись, они, не останавливаясь, прошли мимо молитвенника Роландовой башни и машинально направились к позорному столбу, вокруг которого толпа росла с каждой минутой.
Весьма вероятно, что зрелище, притягивавшее туда все взоры, заставило бы приятельниц окончательно позабыть о Крысиной норе и о том, что они хотели там приостановиться, если бы шестилетний толстяк Эсташ, которого Майетта тащила за руку, внезапно не напомнил им об этом.
– Мама! – заговорил он, как будто почуяв, что Крысиная нора осталась позади. – Можно мне теперь съесть лепешку?
Будь Эсташ похитрее или, вернее, не будь он таким лакомкой, он повременил бы с этим вопросом до возвращения в квартал Университета, в дом Андри Мюнье на улице Мадам-ла-Валанс.
Тогда между Крысиной норой и его лепешкой легли бы оба рукава Сены и пять мостов Сите.
Теперь же этот опрометчивый вопрос привлек внимание Майетты.
– Кстати, мы совсем забыли о затворнице! – воскликнула она. – Покажите мне вашу Крысиную нору, я хочу отдать лепешку.
– Да, да, – молвила Ударда, – вы сделаете доброе дело.
Но это вовсе не входило в расчеты Эсташа.
– Вот еще! Это моя лепешка! – захныкал он и то правым, то левым ухом стал тереться о свои плечи, что, как известно, служит у детей признаком высшего неудовольствия.
Три женщины повернули обратно. Когда они дошли до Роландовой башни, Ударда сказала своим двум приятельницам:
– Не следует всем сразу заглядывать в нору, это может испугать вретишницу.
Вы сделайте вид, будто читаете Dominu по молитвеннику, а я тем временем загляну к ней в оконце. Она меня уже немножко знает.
Я вам скажу, когда можно будет подойти.