Гнев и досада душили его.
Ему хотелось сокрушите позорный столб, и если бы молния, которую метнул его взгляд, обладала смертоносной силой, то прежде чем цыганка достигла площадки, она была бы испепелена.
Она молча приблизилась к осужденному, тщетно извивавшемуся в своих путах, чтобы ускользнуть от нее, и, отстегнув от своего пояса флягу, осторожно поднесла ее к пересохшим губам несчастного.
И тогда этот сухой, воспаленный глаз увлажнился, и крупная слеза медленно покатилась по искаженному отчаянием безобразному лицу.
Быть может, то была первая слеза, которую этот горемыка пролил в своей жизни.
Казалось, он забыл, что хочет пить.
От нетерпения цыганка сделала свою обычную гримаску и, улыбаясь, прижала флягу к торчащим зубам Квазимодо.
Он пил большими глотками.
Его мучила жажда.
Напившись, несчастный вытянул почерневшие губы, как бы желая поцеловать прекрасную руку, оказавшую ему такую милость.
Но девушка была настороже. Она, видимо, не забыла еще о грубом нападении на нее минувшей ночью и испуганно отдернула руку, словно ребенок, боящийся, что его укусит животное.
Квазимодо устремил на нее взгляд, полный упрека и невыразимой грусти.
Кого бы не тронуло зрелище красоты, свежести, невинности, очарования и хрупкости, пришедшей в порыве милосердия на помощь воплощению несчастья, уродства и злобы!
У позорного столба это зрелище было величественным.
Даже толпа была им захвачена и принялась рукоплескать.
«Слава!
Слава!» – кричала она.
В эту минуту затворница из оконца своей норы увидела на площадке позорного столба цыганку и крикнула ей свое зловещее:
– Будь ты проклята, цыганское отродье!
Проклята! Проклята!
V. Конец рассказа о лепешке
Эсмеральда побледнела и, пошатываясь, спустилась вниз.
Голос затворницы продолжал ее преследовать:
– Слезай, слезай, египетская воровка! Все равно взойдешь!
– Вретишница опять чудит, – говорили в толпе, но ничего больше не добавляли.
Такие женщины внушали страх, и это делало их неприкосновенными.
В те времена остерегались нападать на тех, кто денно и нощно молился.
Настало время освободить Квазимодо.
Его увели, и толпа тотчас же разошлась.
У большого моста Майетта, возвращавшаяся домой со своими двумя спутницами, внезапно остановилась:
– Кстати, Эсташ, куда ты девал лепешку?
– Матушка! – ответил ребенок. – Пока вы разговаривали с этой дамой, что сидит в норе, прибежала большая собака и откусила кусок моей лепешки, тогда и я откусил.
– Как! – воскликнула мать. – Ты съел всю лепешку?
– Матушка, это не я, это собака.
Я не позволял, но она меня не послушалась.
Ну, тогда я тоже стал есть, вот и все.
– Ужасный ребенок! – ворча и улыбаясь сказала мать. – Знаете, Ударда, он один объедает все вишневое дерево на нашем дворе в Шарлеранже.
Недаром его дед говорит, что быть ему капитаном.
Попробуй еще хоть раз, Эсташ… Смотри ты у меня, увалень!
Книга седьмая
I. О том, как опасно доверять свою тайну козе
Прошло несколько недель.
Было начало марта.
Солнце, которое Дюборта, этот классический родоначальник перифразы, еще не успел наименовать «великим князем свечей», тем не менее сияло уже ярко и весело.
Стоял один из тех весенних, мягких, чудесных дней, которым весь Париж, высыпав на площади и бульвары, радуется, точно празднику.
В эти прозрачные, теплые, безоблачные дни бывает час, когда хорошо пойти полюбоваться порталом Собора Богоматери.
Это то время, когда солнце, уже склонившееся к закату, стоит почти напротив фасада собора.
Его лучи, становясь все прямее, медленно покидают мостовую Соборной площади и взбираются по отвесной стене фасада, выхватывая из мрака множество его рельефных украшений, между тем как громадная центральная розетка пылает, словно глаз циклопа, отражающий пламя кузнечного горна.
Был именно этот час.
Напротив высокого собора, обагренного закатом, на каменном балконе, устроенном над порталом богатого готического дома, стоявшего на углу площади и Папертной улицы, жеманничая и дурачась, болтали и смеялись красивые девушки.