Пройдя немного вперед, отец Клод прислонился к одной из колонн и пристально посмотрел на Гренгуара.
Но это не был взгляд, которого боялся Гренгуар, пристыженный тем, что такая важная и ученая особа застала его в наряде фигляра.
Во взоре священника не чувствовалось ни насмешки, ни иронии: он был серьезен, спокоен и проницателен.
Архидьякон первый нарушил молчание:
– Послушайте, мэтр Пьер, вы многое должны мне объяснить.
Прежде всего, почему вас не было видно почти два месяца, а теперь вы появляетесь на перекрестках и в премилом костюме, – нечего сказать! – наполовину желтом, наполовину красном, словно кодебекское яблоко?
– Ваше высокопреподобие! – жалобным голосом заговорил Гренгуар, – это действительно необычный наряд, и я чувствую себя в нем ничуть не лучше кошки, которой надели бы на голову тыкву.
Я сознаю, что с моей стороны очень скверно подвергать сержантов городской стражи риску обработать палками плечи философа-пифагорийца, скрывающегося под этой курткой.
Но что поделаешь, досточтимый учитель? Виноват в этом мой старый камзол, подло покинувший меня в самом начале зимы под тем предлогом, что он разлезается и что ему необходимо отправиться на покой в корзину тряпичника.
Что делать?
Цивилизация еще не достигла той степени развития, когда можно было бы расхаживать нагишом, как желал старик Диоген.
Прибавьте к этому, что дует очень холодный ветер и что январь – неподходящий месяц для успешного продвижения человечества на эту новую ступень цивилизации. Тут подвернулась мне вот эта куртка. Я взял ее и незамедлительно сбросил мой старый черный кафтан, который для герметика, каковым я являюсь, был далеко не герметически закрыт.
И вот я, наподобие блаженного Генесия, облачен в одежду жонглера.
Что поделаешь? Это временное затмение моей звезды.
Приходилось же Аполлону пасти свиней у царя Адмета!
– Недурное у вас ремесло! – заметил архидьякон.
– Я совершенно согласен с вами, учитель, что гораздо почтеннее философствовать, писать стихи, раздувать пламя в горне или доставать его с неба, нежели подымать на щит кошек.
Поэтому-то, когда вы меня окликнули, я почувствовал себя глупее, чем осел перед вертелом.
Но что делать!
Ведь надо как-то перебиваться, а самые прекрасные александрийские стихи не заменят зубам куска сыра бри.
Недавно я сочинил в честь Маргариты Фландрской известную вам эпиталаму, но город мне за нее не уплатил под тем предлогом, что она недостаточно совершенна. Как будто можно было за четыре экю сочинить трагедию Софокла!
Я обречен был на голодную смерть.
К счастью, у меня оказалась очень крепкая челюсть, и я сказал ей: «Показывай твою силу и прокорми себя сама эквилибристическими упражнениями.
Ale te ipsam».
Шайка оборванцев, ставших моими добрыми приятелями, научила меня множеству атлетических штук, и ныне я каждый вечер отдаю моим зубам тот хлеб, который они в поте лица моего зарабатывают днем.
Оно, конечно, – concede, – я согласен, что это очень жалкое применение моих умственных способностей и что человек не создан для того, чтобы всю жизнь бить в бубен и запускать зубы в стулья.
Но, достоуважаемый учитель, нельзя просто существовать – нужно поддерживать свое существование.
Отец Клод слушал молча.
Внезапно его глубоко запавшие глаза приняли выражение такой проницательности и прозорливости, что Гренгуару показалось, будто этот взгляд всколыхнул его душу до дна.
– Все это очень хорошо, мэтр Пьер, но почему вы очутились в обществе цыганской плясуньи?
– Черт возьми! – ответил Гренгуар. – Да потому, что она моя жена, а я ее муж.
Сумрачный взгляд священника загорелся.
– И ты на это решился, несчастный? – вскричал он, с яростью хватая Гренгуара за руку. – Неужели бог настолько отступился от тебя, что ты мог коснуться этой девушки?
– Если только это вас беспокоит, ваше высокопреподобие, – весь дрожа, ответил Гренгуар, – то, клянусь спасением своей души, я никогда не прикасался к ней.
– Так что же ты болтаешь о муже и жене?
Гренгуар поспешил вкратце рассказать все, о чем уже знает читатель: о своем приключении во Дворе чудес и о своем венчанье с разбитой кружкой.
Но цыганка каждый вечер, как и в первый раз, ловко обманывает его надежды на брачную ночь. – Это досадно, – заключил он, – но причина этого в том, что я имел несчастье жениться на девственнице.
– Что вы этим хотите сказать? – спросил архидьякон, постепенно успокаиваясь во время рассказа Гренгуара.
– Это очень трудно вам объяснить, – ответил поэт, – это своего рода суеверие.
Моя жена, – как это объяснил мне один старый плут, которого у нас величают герцогом египетским, – подкидыш или найденыш, что, впрочем, одно и то же.
Она носит на шее талисман, который, как уверяют, поможет ей когда-нибудь отыскать своих родителей, но который утратит свою силу, как только девушка утратит целомудрие.
Отсюда следует, что мы оба остаемся в высшей степени целомудренными.
– Значит, мэтр Пьер, – спросил Клод, лицо которого прояснялось, – вы полагаете, что к этой твари еще не прикасался ни один мужчина?
– Что может мужчина поделать против суеверия, отец Клод?
Она это вбила себе в голову.
Полагаю, что монашеская добродетель, так свирепо себя охраняющая, – большая редкость среди цыганских девчонок, которых вообще легко приручить.
Но у нее есть три покровителя: египетский герцог, взявший ее под свою защиту в надежде, вероятно, продать ее какому-нибудь проклятому аббату; затем все ее племя, которое чтит ее, точно Богородицу, и, наконец, крошечный кинжал, который плутовка носит всегда при себе, несмотря на запрещение прево, и который тотчас же появляется у нее в руках, как только обнимешь ее за талию Это настоящая оса, уверяю вас!
Архидьякон засыпал Гренгуара вопросами.
По мнению Гренгуара, Эсмеральда была безобидное и очаровательное существо. Она – красавица, когда не строит свою гримаску. Наивная и страстная девушка, не знающая жизни и всем увлекающаяся, она не имеет понятия о различии между мужчиной и женщиной – вот она какая! Дитя природы, она любит пляску, шум, жизнь под открытым небом; это женщинапчела с невидимыми крыльями на ногах, живущая в каком-то постоянном вихре.
Своим характером она обязана бродячему образу жизни.