Гренгуару удалось узнать, что, еще будучи ребенком, она исходила Испанию и Каталонию вплоть до Сицилии; он предполагал даже, что цыганский табор, в котором она жила, водил ее в Алжирское царство, лежавшее в Ахайе, Ахайя же граничит с одной стороны с маленькой Албанией и Грецией, а с другой – с Сицилийским морем, этим путем в Константинополь.
Цыгане, по словам Гренгуара, были вассалами алжирского царя как главы всего племени белых мавров.
Но достоверно было лишь то, что во Францию Эсмеральда пришла в очень юном возрасте через Венгрию.
Из всех этих стран девушка вынесла обрывки странных наречий, иноземные песни и понятия, которые превращают ее речь в нечто пестрое, как и ее полупарижский, полуафриканский наряд.
Жители кварталов, которые она посещает, любят ее за жизнерадостность, за приветливость, за живость, за пляски и песни.
Она считает, что во всем городе ее ненавидят два человека, о которых она нередко говорит с содроганием: вретишница Роландовой башни, противная затворница, которая неизвестно почему таит злобу на всех цыганок и проклинает бедную плясунью всякий раз, когда та проходит мимо ее оконца, и какойто священник, который при встрече с ней пугает ее своим взглядом и словами.
Последняя подробность взволновала архидьякона, но Гренгуар не обратил на это внимания, настолько двухмесячный промежуток времени успел изгладить из памяти беззаботного поэта странные подробности того вечера, когда он впервые встретил цыганку, и то обстоятельство, что при этом присутствовал архидьякон Впрочем, маленькая плясунья ничего не боится: она ведь не занимается гаданьем, и потому ей нечего опасаться обвинений в колдовстве, за что так часто судят цыганок.
Гренгуар не был ей мужем, но он заменял ей брата.
В конце концов философ весьма терпеливо сносил эту форму платонического супружества.
Как-никак, у него был кров и кусок хлеба.
Каждое утро он, чаще всего вместе с цыганкой, покидал воровской квартал и помогал ей делать на перекрестках ежедневный сбор экю и мелких серебряных монет; каждый вечер он возвращался с нею под общий кров, не препятствовал ей запирать на задвижку дверь своей каморки и засыпал сном праведника Если вдуматься, – утверждал он, – то это очень приятная жизнь, располагающая к мечтательности.
К тому же, по совести говоря, философ не был твердо убежден в том, что безумно влюблен в цыганку.
Он почти так же любил и ее козочку.
Это очаровательное животное, кроткое, умное, понятливое, – словом, ученая козочка.
В средние века такие ученые животные, восхищавшие зрителей и нередко доводившие своих учителей до костра, были весьма заурядным явлением.
Но чудеса козочки с золотыми копытцами являлись самой невинной хитростью.
Гренгуар объяснил их архидьякону, и тот с интересом выслушал все подробности.
В большинстве случаев достаточно было то так, то эдак повертеть бубном перед козочкой, чтобы заставить ее проделать желаемый фокус.
Обучила ее всему цыганка, обладавшая в этом тонком деле столь необыкновенным талантом, что ей достаточно было двух месяцев, чтобы научить козочку из отдельных букв складывать слово
«Феб».
– «Феб»? – спросил священник. – Почему же
«Феб»?
– Не знаю, – ответил Гренгуар. – Быть может, она считает, что это слово обладает каким-то магическим, тайным свойством.
Она часто вполголоса повторяет его, когда ей кажется, что она одна.
– Вы уверены в том, что это слово, а не имя? – спросил Клод, проницательным взором глядя на Гренгуара.
– Чье имя? – спросил поэт.
– Кто знает? – ответил священник.
– Вот что я думаю, ваше высокопреподобие!
Цыгане отчасти огнепоклонники и боготворят солнце Отсюда и взялось слово
«Феб».
– Мне это не кажется столь ясным, как вам, мэтр Пьер.
– В сущности, меня это мало трогает.
Пусть бормочет себе на здоровье «Феб», сколько ей заблагорассудится.
Верно только то, что Джали любит меня уже почти так же, как и ее.
– Кто это Джали?
– Козочка.
Архидьякон подпер подбородок рукой и на мгновение задумался.
Внезапно он круто повернулся к Гренгуару.
– И ты мне клянешься, что не прикасался к ней?
– К кому? – спросил Гренгуар. – К козочке?
– Нет, к этой женщине.
– К моей жене?
Клянусь вам, нет!
– А ты часто бываешь с ней наедине?
– Каждый вечер не меньше часа.
Отец Клод нахмурил брови.
– О! О!
Solus cum sola поп cogitabuntur or are «Pater nosier».
– Клянусь душой, что я мог бы прочесть при ней и Pater noster, и Ave Maria, и Credo in Deum Patrem omnipotentem, и она обратила бы на меня столько же внимания, сколько курица на церковь.
– Поклянись мне утробой твоей матери, что ты пальцем не дотронулся до этой твари, – упирая на каждое слово, проговорил архидьякон.