Послушай, Жеан, – добавил он тихим голосом. – Бойся когда-нибудь проронить хоть одно слово о том, что ты здесь увидишь и услышишь.
Спрячься под очаг – и ни звука!
Школяр скользнул под очаг; там его внезапно осенила блестящая мысль.
– Кстати, братец Клод, за молчание – флорин:
– Тише!
Обещаю.
– Дай сейчас.
– На! – в сердцах сказал архидьякон и швырнул кошелек.
Жеан забился под очаг. Дверь распахнулась.
V. Два человека в черном
В келью вошел человек в черной мантии, с хмурым лицом.
Прежде всего поразило нашего приятеля Жеана (который, как это ясно для каждого, примостился таким образом, чтобы ему все было видно и слышно) мрачное одеяние и мрачное обличье новоприбывшего.
А между тем весь его облик отличался какой-то особенной вкрадчивостью, вкрадчивостью кошки или судьи приторной вкрадчивостью.
Он был совершенно седой, в морщинах, лет шестидесяти; он щурил глаза, у него были белые брови, отвисшая нижняя губа и большие руки.
Решив, что это, по-видимому, всего лишь врач или судья и что раз у этого человека нос далеко ото рта, значит, он глуп, Жеан забился в угол, досадуя, что придется долго просидеть в такой неудобной позе и в таком неприятном обществе.
Архидьякон даже не привстал навстречу незнакомцу.
Он сделал ему знак присесть на стоявшую около двери скамейку и, помолчав немного, словно додумывая какую-то мысль, слегка покровительственным тоном сказал:
– Здравствуйте, мэтр Жак!
– Мое почтение, мэтр! – ответил человек в черном.
В тоне, которым было произнесено это «мэтр Жак» одним из них и «мэтр» – другим, приметна была та разница, какая слышна, когда произносят слова «сударь» и «господин», domne и domine.
He оставалось сомнении, это была встреча ученого с учеником.
– Ну как? – спросил архидьякон после некоторого молчания, которое мэтр Жак боялся нарушить. – Вы надеетесь на успех?
– Увы, мэтр! – печально улыбаясь, ответил гость. – Я все еще продолжаю раздувать огонь.
Пепла – хоть отбавляй, но золота – ни крупинки!
Клод сделал нетерпеливое движение.
– Я не об этом вас спрашиваю, мэтр Жак Шармолю, а о процессе вашего колдуна.
По вашим словам, это Марк Сенен казначей Высшей счетной палаты.
Сознается он в колдовстве?
Привела ли к чему-нибудь пытка?
– Увы, нет! – ответил мэтр Жак, все так же грустно улыбаясь. – Мы лишены этого утешения.
Этот человек – кремень.
Его нужно сварить живьем на Свином рынке, прежде чем он что-нибудь скажет, и, однако, мы ничем не пренебрегаем, чтобы добиться правды.
У него уже вывихнуты все суставы. Мы пускаем в ход всевозможные средства, как говорит старый забавник Плавт: Aduorsum, slimulos, laminas – crucesque, compedesque, Nervos, catenas, carceres, numellas, pedicas, boias.
Ничего не помогает. Это ужасный человек.
Я понапрасну бьюсь над ним.
– Ничего нового не нашли в его доме?
– Как же, нашли! – ответил мэтр Жак, роясь в своем кошеле. – Вот этот пергамент.
Тут есть слова, которых мы не понимаем.
А между тем господин прокурор уголовного суда Филипп Лелье немного знает древнееврейский язык, которому он научился во время процесса евреев с улицы Кантерсен в Брюсселе.
Продолжая говорить, мэтр Жак развертывал свиток.
– Дайте-ка, – проговорил архидьякон и, взглянув на пергамент, воскликнул: – Чистейшее чернокнижие, мэтр Жак! «Эмен-хетан»!
Это крик оборотней, прилетающих на шабаш.
Per ipsum, et cum ipso, et in ipso это заклинание, ввергающее дьявола с шабаша обратно в ад. Нах, pax, max относится к врачеванию: это заговор против укуса бешеной собаки.
Мэтр Жак! Вы – королевский прокурор церковного суда! Эта рукопись чудовищна!
– Мы вновь подвергнем пытке этого человека.
Вот что еще мы нашли у Марка Сенена, – сказал мэтр Жак, роясь в своей сумке.
Это оказался сосуд, сходный с теми, которые загромождали очаг отца Клода.
– А, это алхимический тигель! – заметил архидьякон.
– Сознаюсь, – робко и принужденно улыбаясь, сказал мэтр Жак, – я испробовал его на очаге, но получилось не лучше, чем с моим.
Архидьякон принялся рассматривать сосуд.