Он следовал за ними, мрачный и растерянный.
Был ли этот Феб тем самым Фебом, чье проклятое имя после встречи с Гренгуаром вплеталось во все его мысли, – этого он не знал, но все же это был какой-то Феб, и этого магического имени достаточно было, чтобы архидьякон, крадучись, словно волк, шел следом за беззаботными друзьями, с напряженным вниманием прислушиваясь к их болтовне и следя за каждым их движением.
Впрочем, ничего не было легче, как подслушать их беседу: они говорили во весь голос, не очень смущаясь тем, что приобщали прохожих к своим тайнам.
Они болтали о дуэлях, девках, попойках, сумасбродствах.
На углу одной из улиц с перекрестка донесся звук бубна.
Клод услышал, как офицер сказал школяру:
– Гром и молния!
Поспешим!
– Почему?
– Боюсь, как бы меня не заметила цыганка.
– Какая цыганка?
– Да та – малютка с козочкой.
– Эсмеральда?
– Она самая.
Я все позабываю ее чертово имя Поспешим, а то она меня узнает.
Мне не хочется, чтоб девчонка заговорила со мной на улице.
– А разве вы с ней знакомы, Феб?
Тут архидьякон увидел, как Феб ухмыльнулся и, наклонившись к уху школяра, что-то прошептал ему Затем он разразился хохотом и с победоносным видом тряхнул головой.
– Неужели? – спросил Жеан.
– Клянусь душой! – отвечал Феб.
– Нынче вечером?
– Да, нынче вечером.
– И вы уверены, что она придет?
– Да вы с ума сошли, Жеан!
Разве можно в этом сомневаться!
– Ну и счастливчик же вы, капитан Феб!
Архидьякон слышал весь этот разговор Зубы у него застучали, по всему телу пробежала дрожь На секунду он остановился, прислонившись, словно пьяный, к тумбе, а потом опять пошел следом за веселыми гуляками.
Но когда он нагнал их, они уже во все горло распевали старинную песенку.
В деревушке Каро всех ребят Обманули как глупых телят.
VII. Монах-привидение
Знаменитый кабачок
«Яблоко Евы» находился в Университетском квартале на углу улицы Круглого щита и улицы Жезлоносца.
Он занимал в первом этаже дома довольно обширную и низкую залу, свод которой опирался посредине на толстый, выкрашенный в желтую краску деревянный столб Повсюду столы, на стенах начищенные оловянные кувшины, множество гуляк, уличных женщин, окно на улицу, виноградная лоза у двери, а над дверью ярко размалеванный железный лист с изображением женщины и яблока, проржавевший от дождя и повертывавшийся на железном стержне при каждом порыве ветра Это подобие флюгера, обращенного к мостовой, служило вывеской.
Вечерело Перекресток был окутан мраком Издали казалось, что кабачок, озаренный множеством свечей, пылает, точно кузница во тьме Сквозь разбитые стекла доносился звон стаканов, шум кутежа, божба, перебранка В запотелом от жары большом окне мелькали фигуры, время от времени из залы долетали громовые раскаты смеха Прохожие, спешившие по своим делам, старались проскользнуть мимо шумного окна, не заглядывая в него.
Лишь изредка какой-нибудь мальчишка в лохмотьях, поднявшись на цыпочки и уцепившись за подоконник, бросал в залу старинный насмешливый стишок, которым в те времена дразнили пьяниц:
Того, кто пьян, того, кто пьян, – того в бурьян!
Все же какой-то человек прохаживался взад и вперед мимо шумной таверны, не спуская с нее глаз и отходя от нее не дальше, чем часовой от своей будки.
На нем был плащ, поднятый воротник которого скрывал нижнюю часть его лица.
Он только что купил этот плащ у старьевщика по соседству с
«Яблоком Евы», вероятно для того, чтобы защитить себя от свежести мартовских вечеров, а быть может – чтобы скрыть свою одежду.
Время от времени он останавливался перед тусклым окном со свинцовым решетчатым переплетом, прислушивался, всматривался, топал ногой.
Наконец дверь кабачка распахнулась.
Казалось, он только этого и ждал.
Вышли двое гуляк.
Сноп света, вырвавшийся из двери, на мгновение озарил их веселые лица.
Человек в плаще перешел на другую сторону улицы и, укрывшись в глубокой дверной арке, продолжал свои наблюдения.
– Гром и молния! – воскликнул один из бражников. – Сейчас пробьет семь часов!
А ведь мне пора на свидание.
– Уверяю вас, – пробормотал заплетающимся языком его собутыльник, – я не живу на улице Сквернословия. Indignus qui inter mala verba habitat.
Жилье мое на улице Жеан-Мягкий-Хлеб, in vico Johannis-Pain-Mollet.