Он вложил шпагу в ножны.
– Спешите же на свидание! – повторил незнакомец.
– Сударь! – ответил, слегка смутившись, Феб. – Благодарю вас за любезность.
Это верно, ведь мы и завтра успеем с вами наделать прорех и петель в костюме прародителя Адама.
Я вам глубоко признателен за то, что вы дозволили мне провести приятно еще несколько часов моей жизни.
Правда, я надеялся успеть уложить вас в канаву и попасть вовремя к прелестнице, тем более, что заставить женщину немножко подождать – это признак хорошего тона.
Но вы произвели на меня впечатление смельчака, и потому правильнее будет отложить наше дело до завтра.
Итак, я отправляюсь на свидание. Как вам известно, оно назначено на семь часов. – Феб почесал за ухом. – А, черт!
Я совсем забыл!
Ведь у меня нет денег, чтобы расплатиться за нищенский чердак, а старая сводня потребует вперед.
Она мне не поверит в долг.
– Уплатите вот этим.
Феб почувствовал, как холодная рука незнакомца сунула ему в руку крупную монету.
Он не мог удержаться от того, чтобы не взять деньги и не пожать руку, которая их дала.
– Ей-богу, вы славный малый! – воскликнул он.
– Только с одним условием, – проговорил человек. – Докажите мне, что я ошибался и что вы сказали правду.
Спрячьте меня в каком-нибудь укромном уголке, откуда я мог бы увидеть, действительно ли это та самая женщина, чье имя вы назвали.
– Пожалуйста! – воскликнул Феб. – Мне это совершенно безразлично!
Я займу каморку святой Марты. Из соседней собачьей конуры вы будете отлично все видеть.
– Идемте же, – проговорил призрак.
– К вашим услугам, – ответил капитан. – Может быть, вы сам дьявол, но на сегодняшний вечер мы друзья. Завтра я уплачу все: и долг моего кошелька и долг моей шпаги.
Они быстро зашагали вперед.
Через несколько минут шум реки возвестил им о том, что они вступили на мост Сен-Мишель, застроенный в те времена домами.
– Я провожу вас, – сказал Феб своему спутнику, – а потом уже пойду за моей красоткой, которая должна ждать меня возле Пти-Шатле.
Спутник промолчал. За все время, что они шли бок о бок, он не вымолвил ни слова.
Феб остановился перед низенькой дверью и громко постучал. Сквозь дверные щели мелькнул свет.
– Кто там? – крикнул шамкающий голос.
– Клянусь телом господним!
Головой господней!
Чревом господним! – заорал капитан.
Дверь сразу распахнулась, и перед глазами обоих мужчин предстали старая женщина и старая лампа – обе одинаково дрожащие.
Это была одетая в лохмотья сгорбленная старушонка с маленькими глазками и трясущейся головой, обмотанной какой-то тряпицей; ее руки, лицо и шея были изборождены морщинами; губы ввалились, рот окаймляли пучки седых волос, придававшие ее лицу сходство с кошачьей мордой.
Внутренность конуры была не лучше старухи. Беленные мелом стены, закопченные потолочные балки, развалившийся очаг, во всех углах паутина; посреди комнаты – скопище расшатанных столов и хромых скамей; грязный ребенок, копошившийся в золе очага; в глубине – лестница, или, точнее, деревянная лесенка, приставленная к люку в потолке.
Войдя в этот вертеп, таинственный спутник Феба прикрыл лицо плащом до самых глаз.
Между тем капитан, сквернословя, словно сарацин, «заставил экю поиграть на солнышке», как говорит наш несравненный Ренье.
– Комнату святой Марты! – приказал он.
Старуха, величая его монсеньером, схватила экю и запрятала в ящик стола.
Это была та самая монета, которую дал Фебу человек в черном плаще.
Когда старуха отвернулась, всклокоченный и оборванный мальчишка, копавшийся в золе, ловко подобрался к ящику, вытащил из него экю, а на его место положил сухой лист, оторванный им от веника.
Старуха жестом пригласила обоих кавалеров, как она их называла, последовать за нею и первая стала взбираться по лесенке.
Поднявшись на верхний этаж, она поставила лампу на сундук. Феб уверенно, как завсегдатай этого дома, толкнул дверку, ведущую в темный чулан.
– Войдите, любезнейший, – сказал он своему спутнику.
Человек в плаще молча повиновался. Дверка захлопнулась за ним; он услышал, как Феб запер ее на задвижку и начал спускаться со старухой по лестнице.
Стало совсем темно.
VIII. Как удобно, когда окна выходят на реку
Клод Фролло (мы предполагаем, что читатель, более догадливый, чем Феб, давно уже узнал в этом привидении архидьякона), итак, Клод Фролло несколько мгновений ощупью пробирался по темной каморке, где его запер капитан.
То был один из закоулков, которые оставляют иногда архитекторы в месте соединения крыши с капитальной стеной.
В вертикальном разрезе эта собачья конура, как ее удачно окрестил Феб, представляла собой треугольник.
В ней не было окон и даже слухового оконца, а скат крыши мешал выпрямиться во весь рост.
Клод присел на корточки среди пыли и мусора, хрустевшего у него под ногами. Голова ей – горела. Пошарив вокруг себя руками, он наткнулся на осколок стекла, валявшийся на земле, и приложил его ко лбу; холодок, исходивший от стекла, несколько освежил его.