Что происходило в эту минуту в темной душе архидьякона?
То ведомо было богу да ему самому.
В каком роковом порядке располагались в его воображении Эсмеральда, Феб, Жак Шармолю, его любимый брат, брошенный им среди уличной грязи, его архидьяконская сутана, быть может, и его доброе имя, которым он пренебрег, идя к какой-то Фалурдель, и вообще все картины и события этого дня?
Этого я сказать не могу.
Но не сомневаюсь, что все эти образы сложились в его мозгу в некое чудовищное сочетание.
Он прождал четверть часа; ему казалось, что он состарился на сто лет.
Вдруг он услышал, как заскрипели ступеньки деревянной лесенки; кто-то поднимался наверх.
Дверца люка приоткрылась; оттуда проник свет.
В источенной червями двери его боковуши была довольно широкая щель; он приник к ней лицом.
Таким образом ему было видно все, что происходило в соседней комнате.
Старуха с кошачьей мордой вошла первой, держа в руках фонарь; за ней следовал, покручивая усы, Феб, и наконец появилась прелестная, изящная фигурка Эсмеральды.
Словно ослепительное видение, возникла она перед глазами священника.
Клод затрепетал, глаза его заволокло туманом, кровь закипела, все вокруг него загудело и закружилось. Он больше ничего не видел и не слышал.
Когда он пришел в себя, Феб и Эсмеральда были уже одни; они сидели рядом на деревянном сундуке возле лампы, выхватывавшей из мрака их юные лица и убогую постель в глубине чердака.
Около постели находилось окно, в разбитые стекла которого, как сквозь прорванную дождем паутину, виднелся клочок неба и вдали луна, покоившаяся на мягком ложе пушистых облаков.
Девушка сидела зардевшаяся, смущенная, трепещущая.
Ее длинные опущенные ресницы бросали тень на пылающие щеки.
Офицер, на которого она не осмеливалась взглянуть, так и сиял.
Машинально, очаровательно-неловким движением она чертила по сундуку кончиком пальца беспорядочные линии и глядела на свой пальчик.
Ног ее не было видно, к ним приникла маленькая козочка.
Капитан выглядел щеголем. Ворот и рукава его рубашки были богато отделаны кружевом, видневшимся из-под мундира, что считалось в то время верхом изящества. Клод с трудом мог разобрать, о чем они говорили, так сильно стучало у него в висках.
(Болтовня влюбленных – вещь довольно банальная.
Это – вечное «я люблю вас».
Для равнодушного слушателя она звучит бедной, совершенно бесцветной музыкальной фразой, если только не украшена какиминибудь фиоритурами. Но Клод был отнюдь не равнодушным слушателем.)
– О, не презирайте меня, монсеньер Феб! – не поднимая глаз, говорила девушка. – Я чувствую, что поступаю очень дурно.
– Презирать вас, прелестное дитя! – отвечал капитан со снисходительной и учтивой галантностью. – Вас презирать? Черт возьми, но за что же?
– За то, что я пришла сюда.
– На этот счет, моя красавица, я держусь другого мнения.
Мне нужно не презирать вас, а ненавидеть.
Девушка испуганно взглянула на него.
– Ненавидеть? Что же я сделала?
– Вы слишком долго заставили себя упрашивать.
– Ах, это потому, что я боялась нарушить обет! – ответила она. – Мне теперь не найти моих родителей, талисман потеряет свою силу.
Но что мне до того?
Зачем мне теперь мать и отец?
И она подняла на капитана свои большие черные глаза, увлажненные радостью и нежностью.
– Черт меня побери, я ничего не понимаю! – воскликнул капитан.
Некоторое время Эсмеральда молчала, потом слеза скатилась с ее ресниц, с уст ее слетел вздох, и она промолвила: – О монсеньер, я люблю вас!
Девушку овевало благоухание такой невинности, обаяние такого целомудрия, что Феб чувствовал себя неловко в ее присутствии.
Эти слова придали ему отваги.
– Вы любите меня! – восторженно воскликнул он и обнял цыганку за талию.
Он только этого и ждал.
Священник нащупал концом пальца острие кинжала, спрятанного у него на груди.
– Феб! – продолжала цыганка, мягким движением отводя от себя цепкие руки капитана. – Вы добры, вы великодушны, вы прекрасны. Вы меня спасли, – меня, бедную, безвестную цыганку.
Уже давно мечтаю я об офицере, который спас бы мне жизнь.
Это о вас мечтала я, еще не зная вас, мой Феб. У героя моей мечты такой же красивый мундир, такой же благородный вид и такая же шпага. Ваше имя – Феб. Это чудное имя.
Я люблю ваше имя, я люблю вашу шпагу.
Выньте ее из ножен, Феб, я хочу на нее посмотреть.
– Дитя! – воскликнул капитан и, улыбаясь, обнажил шпагу.
Цыганка взглянула на рукоятку, на лезвие, с очаровательным любопытством исследовала вензель, вырезанный на эфесе, и поцеловала шпагу, сказав ей: