Восемьдесят тысяч человек в строю; тридцать тысяч белых лат, панцирей и кольчуг; стяги шестидесяти семи цехов, знамена парламента, счетной палаты, казначейства, монетного двора; словом, вся чертова свита!
Я покажу вам львов королевского дворца – это хищные звери.
Все женщины любят такие зрелища.
Девушка, упиваясь звуками его голоса, мечтала, не вникая в смысл его слов.
– О! Как вы будете счастливы! – продолжал капитан, незаметно расстегивая пояс цыганки.
– Что вы делаете? – воскликнула она.
Этот переход к «предосудительным действиям» развеял ее грезы.
– Ничего, – ответил Феб. – Я говорю только, что, когда вы будете со мной, вам придется расстаться с этим нелепым уличным нарядом.
– Когда я буду с тобой, мой Феб! – с нежностью прошептала девушка.
Потом она опять задумалась и умолкла.
Капитан, ободренный ее кротостью, обнял ее стан, – она не противилась; тогда он принялся потихоньку расшнуровывать ее корсаж и привел в такой беспорядок ее шейную косынку, что взору задыхавшегося архидьякона предстало выступившее из кисеи дивное плечико цыганки, округлое и смуглое, словно луна, поднимающаяся из тумана на горизонте.
Девушка не мешала Фебу.
Казалось, она ничего не замечала.
Взор предприимчивого капитана сверкал.
Вдруг она обернулась к нему.
– Феб! – сказала она с выражением бесконечной любви. – Научи меня своей вере.
– Моей вере! – воскликнул, разразившись хохотом, капитан. – Чтобы я научил тебя моей вере!
Гром и молния!
Да на что тебе понадобилась моя вера?
– Чтобы мы могли обвенчаться, – сказала она.
На лице капитана изобразилась смесь изумления, пренебрежения, беспечности и сладострастия.
– Вот как? – проговорил он. – А разве мы собираемся венчаться?
Цыганка побледнела и грустно склонила головку.
– Прелесть моя! – нежно продолжал Феб. – Все это глупости!
Велика важность венчание! Разве люди больше любят друг друга, если их посыплют латынью в поповской лавочке?
Продолжая говорить с ней самым сладким голосом, он совсем близко придвинулся к цыганке, его ласковые руки вновь обвили ее тонкий, гибкий стан. Взор его разгорался с каждой минутой, и все говорило о том, что для Феба наступило мгновение, когда даже сам Юпитер совершает немало глупостей, и добряку Гомеру приходится звать себе на помощь облако.
Отец Клод видел все.
Дверка была сколочена из неплотно сбитых гнилых бочоночных дощечек, и его взгляд, подобный взгляду хищной птицы, проникал в широкие щели.
Смуглый широкоплечий священник, обреченный доселе на суровое монастырское воздержание, трепетал и кипел перед этой ночной сценой любви и наслаждения.
Зрелище прелестной юной полураздетой девушки, отданной во власть пылкого молодого мужчины, вливало расплавленный свинец в жилы священника. Он испытывал неведомые прежде чувства. Его взор со сладострастной ревностью впивался во все, что обнажала каждая отколотая булавка.
Тот, кто в эту минуту увидел бы лицо несчастного, приникшее к источенным червями доскам, подумал бы, что перед ним тигр, смотрящий сквозь прутья клетки на шакала, который терзает газель.
Его зрачки горели в дверных щелях, как свечи.
Внезапно, быстрым движением, Феб сдернул шейную косынку цыганки.
Бедная девушка сидела все еще задумавшись, с побледневшим личиком, но тут она вдруг словно пробудилась от сна. Быстро отодвинулась она от предприимчивого капитана и, взглянув на свои обнаженные плечи и грудь, смущенная, раскрасневшаяся, онемевшая от стыда, скрестила на груди прекрасные руки, чтобы прикрыть наготу.
Если бы не горевший на ее щеках румянец, то в эту минуту ее можно было бы принять за безмолвную, неподвижную статую Целомудрия.
Глаза ее были опущены.
Между тем, сдернув косынку, капитан открыл таинственный амулет, спрятанный у нее на груди.
– Что это такое? – спросил он, воспользовавшись предлогом, чтобы вновь приблизиться к прелестному созданию, которое он вспугнул.
– Не троньте! – воскликнула она. – Это мой хранитель.
Он поможет мне найти моих родных, если только я буду этого достойна.
Оставьте меня, господин капитан!
Моя мать!
Моя бедная матушка!
Моя мать!
Где ты?
Помоги мне!
Сжальтесь, господин Феб! Отдайте косынку!
Феб отступил и холодно ответил:
– Сударыня!
Теперь я отлично вижу, что вы меня не любите!