Представьте, на черную изящную веджвудскую вазу водрузили белый мраморный бюст, — не смотрится!
Я всегда любил Леонору и сейчас люблю — во всяком случае, не задумываясь, посвятил бы служению ей жалкий остаток своих дней.
Но с моей стороны и в помине не было того, что называется сексуальным влечением.
Думаю, и ее — да нет, я уверен! — никогда ко мне не влекло.
Что до меня, то, по-моему, виной всему эти самые белые плечи. Ничего с собой не мог поделать.
Как взгляну на них, так и кажется, что веет холодом: прижмусь губами, а под ними зябко — не лед, конечно, не без толики человеческого тепла, а все равно, как говорят про ванну, — прохладно.
Так вот и с ней: посмотрю на нее, и губам делается прохладно…
Нет, все-таки лучше всего она выглядела в синем.
Синий костюм, от прекрасного портного, превосходно оттенял ее роскошные волосы — от белизны открытых плеч они словно меркли.
На иных женщин посмотришь — и взгляд невольно скользит по шее, ресницам, ласкает губы, грудь.
С Леонорой все было не так — глядя на нее, тебе хотелось одного: впиться взглядом в ее запястье.
Дивное запястье! Особенно когда она затягивала его в черную лайковую перчатку, надевала золотой браслет с цепочкой и вешала на нее ключик от дорожного сейфа.
Уж не от ее ли сердца был тот ключик?
В общем, села она напротив и тут впервые за весь вечер удостоила меня своим вниманием.
Я вдруг заметил, что она откровенно меня изучает.
Глаза у нее были темно-синие, а веки такой округлой формы, что полностью открывали зрачок.
Почувствовав на себе необычайный, проницательный взгляд, я замер, как ящерица под прожектором маяка.
Казалось, я вижу, как в голове у нее быстро проносятся один за другим вопросы.
Прямо-таки слышу, как она задает вопрос, и глаза тут же отвечают на него с той же определенностью, с какой опытная женщина оценивает качества лошади, а лошадницей Леонора была дай боже.
«Так, стойка хорошая, не перекормлен — видно, не в коня корм.
Плечи, правда, узковаты», и так далее.
А глаза все допытывались:
«Чист ли этот тип на руку? Попытается ли стать моим любовником? Даст ли женщинам вольничать?
Самое главное, не выдаст ли мои секреты?»
И вдруг я вижу, как эти холодные, чуть заносчивые, слегка настороженные хрупкие синие зрачки теплеют, проникаются нежностью, дружеской лаской… Трогательно, очаровательно и вместе с тем, признаюсь, обидно — хоть плачь!
Так матери смотрят на сыновей, сестры — на братьев.
Доверчиво, абсолютно открыто.
Боже, она смотрела на меня, как на калеку, — пожалела сердобольная женщина увечного в инвалидной коляске.
Да-да, с того самого вечера она стала ко мне относиться, как к больному, — ко мне, а вовсе не к Флоренс.
Кому еще в холодную погоду всегда предлагала плед?
Значит, тогда, в вечер нашего знакомства, глаза ее не обманули.
А может, и обманули — как знать?
Флоренс тогда объявила:
«В тесноте, да не в обиде».
Эдвард Эшбернам опять издал одобрительный смешок, а Леонора поежилась, точно мурашки пробежали по коже.
В следующую минуту я уже ухаживал за ней, предлагая булочки в мельхиоровой хлебнице.
Avanti!..
4
Так начался безмятежнейший период в нашей жизни, длившийся целых девять лет.
Все эти годы Эшбернамы не высказывали ни малейшего желания влезать нам в душу; мы, собственно, отвечали им тем же. Полное отсутствие интереса к личной жизни друг друга.
В самом деле, наши отношения отличало то, что мы всё воспринимали как должное.
Молчаливо исходили из предположения, что мы люди «приличные».
Мы принимали за данность то, что все предпочитаем бифштекс чуть-чуть с кровью; мужчины любят пропустить рюмку хорошего коньячного ликера после ланча; дамская половина пьет легкий рейнвейн пополам с минеральной водой — и прочее.
Мы принимали как должное то, что достаточно состоятельны и можем себе позволить любое из развлечений, приличествующих людям нашего круга: брать каждый день автомобиль и коляску; угощать друг друга обедом и давать обеды в честь друзей, а если надо, то и поэкономить.
Например, Флоренс привыкла получать каждый день свежий номер «Дейли телеграф» прямо из Лондона.
Она у меня была англоманка, бедная дорогая Флоренс. А я довольствовался парижским изданием нью-йоркской «Геральд».
Потом обнаружилось, что Эшбернамы получают лондонскую газету по подписке в любой точке мира, где бы они ни находились, и дамы дружно решили оставить только одну подписку: один год подписывается одна, другой — другая.
Или взять великого князя Нассау-Шверин. Он взял за обыкновение, ежегодно приезжая на воды, обедать по очереди с одним из восемнадцати семейств, постоянных клиентов курортной лечебницы.
В ответ он давал один-единственный обед для всех сразу.
Обеды были не дешевы (принимать надо было и самого великого князя, и его многочисленную челядь, и сопровождавших его членов дипломатического корпуса), и, прикинув, Флоренс и Леонора подумали: а почему бы нам не устраивать обед в складчину?