Наслаждался на полную катушку.
За окном мелькали живописные городки с островерхими крышами замков, церквами с двумя шпилями… Я забылся от наслаждения.
Город за окном купался в лучах солнца: повсюду плыли разноцветные блики — от оконных стекол; золоченых вывесок аптек; от металлических блях на рюкзаках студентов, поднимающихся по тропинке в горы; от блестящих шлемов военных в белых полотняных галифе, марширующих на плацу, как смешные оловянные солдатики.
Все радовало глаз — даже огромный, помпезный, в прусском стиле вокзал с лепниной, крашенной под бронзу, и настенным панно, изображавшим крестьян, цветы и коров. Слышать, до чего бойко торгуется Флоренс с извозчиком, восседавшим на козлах видавших виды дрожек, в которые запряжены две тощие лошаденки, и то было приятно.
Конечно, я бы договорился быстрее: ведь я говорю по-немецки много правильнее, чем она, мне только мешает акцент — смесь пенсильванского с немецким, который я приобрел еще в раннем детстве.
Впрочем, суть не в этом. Главное, мы сторговались, и за шесть марок без всяких чаевых нас торжественно доставили к самому замку.
С той же торжественностью нас провели по залам музея и показали нам каминные решетки, старинный хрусталь, средневековые мечи и орудия пыток времен инквизиции.
Мы даже поднялись по узкой винтовой лестнице и осмотрели рыцарский зал, огромную, увешанную картинами парадную приемную, где великий деятель Реформации впервые встретился со своими друзьями, пользуясь покровительством вельможи, у которого было сразу три жены, и заключил союз с другим вельможей, у которого поочередно было шесть жен (эти факты сами по себе меня мало интересуют, я упоминаю их потому, что они связаны с рассказом).
Потом нам показали часовни, гостиные для музыкальных вечеров. И так мы забрались на самый верх и очутились в просторных старинных покоях. Из-за наглухо закрытых ставней там царил полумрак и было душно — возможно, еще и оттого, что вся комната была заставлена печатными станками.
Флоренс пришла в необычайное волнение.
Она потребовала от усталого, скучающего смотрителя распахнуть ставни, и в комнату хлынул яркий солнечный свет.
Флоренс победно сообщила, что в этой спальной ночевал сам Лютер в ту памятную встречу и что там, куда сейчас падают солнечные лучи, стояла его кровать.
На самом деле, я уверен, что она ошиблась, — скорее всего, опасаясь преследований, Лютер остановился в замке всего на час-другой перекусить и отдохнуть с дороги.
Но она, конечно, была права в том смысле, что если бы Лютер решил заночевать в замке, то, безусловно, ему отвели бы именно эти покои.
Тут Флоренс отбежала к окну и распахнула еще одни ставни, несмотря на негодующие возгласы смотрителя. Потом она устремилась к огромной стеклянной витрине.
«Смотрите, вот он», — воскликнула она, и голос ее зазвенел ликующе, победно и неустрашимо.
Она указывала на какой-то невзрачный клочок бумаги под стеклом. Листок был наполовину заполнен карандашными пометками, вроде тех, что мы делаем, подсчитывая, сколько потратили за день.
Бог с ним, с листком, — я радовался, видя мою Флоренс такой ликующей и гордой.
Капитан Эшбернам подошел поближе и, положив ладони на витрину, нагнулся, пытаясь разобрать, что написано на листке.
«Вот он, — повторила Флоренс, — тот самый Лютеров Протест».
И дальше без запинки, хорошо рассчитанным жестом режиссера, заранее продумавшего мизансцену:
«Разве вы не знаете, почему мы зовемся протестантами? От слова „протест“ — они ведь тогда составили протест. Его оригинал перед вами — да-да, этот карандашный набросок.
Обратите внимание на подписи Мартина Лютера, Мартина Буцера, Цвингли, Людвига Храброго…»
Я мог, конечно, перепутать отдельные имена, но Лютер и Буцер были определенно названы.
А оживление Флоренс не спадало, и меня это по-прежнему радовало.
Ей лучше, думал я, она не сорвется.
И вот, глядя прямо в глаза капитану Эшбернаму, моя девочка продолжает:
«Именно благодаря этому листочку, — ничему другому, — вы сегодня стремитесь жить честно, разумно, не в праздности, не вслепую, — одним словом, стремитесь жить чисто.
Не будь его, вы бы жили, как ирландцы, или итальянцы, или поляки, особенно ирландцы…» И тут она многозначительно коснулась пальцем запястья капитана.
Я сразу ощутил, как в воздухе запахло грозой — или предательством?
Мне трудно подобрать этому чувству название или сравнение.
Сказать, что оно было похоже на внезапно блеснувший в темноте змеиный глаз?
Нет, не так. Скорей по-другому: сердце дало один сбой.
Захотелось броситься вон, закричать; словно знал, что очень скоро разбежимся все четверо в разные стороны и спрячем, как страусы, головы в песок.
Я взглянул на Эшбернама — судя по выражению лица, тот был в полном замешательстве.
Я совсем перепугался — и только тут понял, откуда боль в левом запястье: в него судорожно вцепилась Леонора.
«Мне дурно, — проговорила она глубоким грудным голосом — было видно, что она необычайно взволнована.
— Пожалуйста, выведите меня отсюда».
Я вконец перепугался.
У меня мелькнуло подозрение, о котором я тут же забыл, что она страшно ревнует — и кого? Флоренс к капитану Эшбернаму! Ну не чудачка ли? Нашла кого ревновать.
И мы с ней бросились вон.
Я не заметил, как мы сбежали по винтовой лестнице вниз, промчались по огромному рыцарскому залу и оказались на узкой галерее, с которой открывался вид на долину Лана и безбрежную равнину.
«Видите, — выдохнула она, — видите, что происходит?»
Я ничего не понимал, и оттого сердце холодело еще больше.
Я забормотал, смешался, потом кое-как нашелся:
«А что?
Что такое?
О чем вы?»
Вместо ответа она заглянула мне прямо в глаза, и на какую-то долю секунды ее огромные синие зрачки придвинулись так близко к моим, что, казалось, заслонили, как две громадные луны, весь остальной мир.
Я знаю, это звучит нелепо, но все так и было.