Редко все это сходится в одном человеке.
Кстати, Леонора тоже была неплохой актрисой.
Клянусь, у нее иногда здорово получалось!
Представьте, она могла часами слушать мои разглагольствования о том, что нужно сделать для мира и спокойствия на земле.
Так вот, во время наших задушевных бесед я, помню, не раз замечал, что думает она о чем-то другом — точь-в-точь как мать слушает вполуха лепет ребенка, играющего у нее на коленях, или как врач, который вроде слушает рассказ пациента, а на самом деле следит совсем за другим.
Надеюсь, вы уже поняли, что с сердцем у Эдварда Эшбернама было все в порядке. Другое дело, что его влекли дела сердечные. Он оставил армию, покинул Индию и объехал полмира, преследуя до самого Наухайма женщину, у которой действительно пошаливало сердце.
Каким же нужно быть сентиментальным ослом, чтоб на такое пуститься!
Вы же понимаете, что они с Леонорой не от хорошей жизни оказались в Индии. Их нужда заставила сдавать в аренду свой дом в Брэншоу-Телеграф.
Конечно, это я уже после обо всем догадался. А тогда я и знать не знал о килсайтском деле.
Оказывается, когда-то давно Эшбернама угораздило поцеловать девушку в вагоне поезда. И сидеть бы озорнику за эту шалость в Уинчестерской тюрьме, если бы не милость божья да срочная телефонограмма и снисходительность хемпширского суда присяжных — по-моему, так он называется.
Впервые я услышал об этом дельце уже под конец Леонориных излияний…
Нет, подумать только!
Вдумайтесь, прошу вас, я имею на это право — что могло довести беднягу до такого жалкого состояния?
Неужели это все игра слепой непостижимой фортуны? Ужели это она нас мучает, а потом безжалостно растаптывает?
Никакого другого объяснения мне не приходит в голову.
Необъяснимо!
А право задавать эти вопросы у меня есть потому, что долгие годы Эшбернам был любовником моей жены, и я знаю, это он убил ее. Это он лишил меня тех маленьких радостей, которые мне еще оставались в жизни.
И все же никакой священник не убедит меня в том, что он недостоин прощения. Только у кого его вымаливать — у тебя, мой друг, безмолвно сидящий напротив у камина? У целого света или у Господа, наделившего его такими страстями, таким безумством?..
Нет, конечно, откуда мне было знать о килсайтском деле?
Ни с кем из их друзей я не был знаком. Они для меня были просто приличной парой — счастливыми обладателями нескольких сот гектаров земли на юге Англии.
Приличные люди, и всё!
Господи, иногда я думаю, что для него, для его будущего, было бы лучше, если б то дело со служанкой не замяли. Тогда я о нем бы сразу услышал — ведь сколько таких историй ходит среди служанок, курьеров и завсегдатаев лечебных курортов! Ну пошептались бы, посплетничали, а потом постепенно забыли, может, со временем и пожалели бы — такое тоже случается.
Или, допустим, отсидел бы он положенные ему семь лет в Уинчестерской тюрьме или в каком-то другом казенном заведении, куда тебя направляет непредсказуемая слепая рука правосудия за твои естественные, но несвоевременные поползновения. Отсидел бы, а потом все равно настал бы момент, когда собравшиеся на террасе санаторной лечебницы сплетники пожалели бы неудачника — сломанную карьеру все равно уже не вернуть.
И остался бы он в памяти у всех, кто его знал, превосходным солдатом, ссутулившимся раньше срока… Для него же самого, человека с репутацией, было бы лучше, если б он пораньше остепенился.
А, собственно, чем лучше?
Хватило того, что после килсайтской истории он почувствовал, что Леонора охладела к нему и отдалилась, да и у него самого начал портиться характер.
Больше он служанок не трогал.
Как и следовало ожидать, среди женщин своего круга Эдвард слыл более раскованным, чем другие мужчины.
Не поверите — Леонора уже после рассказывала, как миссис Мейден — та, которую он преследовал от Бирмы до Наухайма, — уверила ее в том, что обратила на него внимание из-за того, что он настойчиво повторял: служанку он поцеловал только потому, что не утерпел.
А я думаю, он просто искал женщину, которая устраивала бы его во всех отношениях, и это бешеное желание доводило его до крайности.
Скорей всего, он был искренен.
Да простит меня Бог, но я действительно считаю, что его чувство к миссис Мейден было настоящим.
Славная, миниатюрная, темноволосая женщина с длинными ресницами — Флоренс чувствовала к ней симпатию.
Она мило шепелявила и безмятежно улыбалась.
В первый месяц нашего знакомства мы частенько виделись, потом уж узнали, что она умерла — сердце не выдержало.
Только, видите ли, очень уж она была хрупкая, юная, эта наша бедная миссис Мейден.
Мне кажется, ей всего-то было двадцать три, а ее муж был и вовсе мальчик — двадцать четыре года, родом из Читрала.
Когда такое случается с молодыми, это особенно обидно.
Но разве Эшбернама можно было удержать?
Ни за что.
Даже я, признаюсь, был в нее немножко влюблен — столько времени прошло, а я до сих пор помню.
Подумаю о ней — и невольно улыбаюсь: точно она — что-то очень дорогое, вроде семейной реликвии, которую хранят, вместе с мешочком лаванды, на дне шкатулки в старом доме, где уже давно не живут.
Уж очень она была — как бы поточнее выразиться? — покорная.
Даже со мной робела — со мной, а меня и ребенок малый не слушался.
Да, прескверная история…
Сколько раз я намекал Флоренс, чтоб она не водила дружбу с миссис Мейден — пусть себе та играет в свои шашни, если хочет.
Я все-таки думаю, то была игра. Хотя, должен сказать, она казалась таким ребенком, что, наверное, и слова-то такого не знала, «шашни»!
Все от ее слабости, покорности — обстоятельствам, безудержным страстям, толкавшим эту несчастную на край гибели.
Так что, по большому счету, Флоренс ни при чем.
Не она, так другая. Эшбернам нашел бы, ради кого сменить свою сердечную привязанность.