Так что в тот вечер, когда она появилась в Наухайме и мы вчетвером впервые встретились за столиком в ресторане, она была почти что довольна жизнью — впрочем, что понимать под «довольством»?..
За долгие годы очень скромного существования в маленьких военных гарнизонах в Читрале и Бирме ей почти удалось поправить их материальное положение. Все-таки одно дело — жизнь в военных городках, где все относительно дешево, и совсем другое — жизнь присяжного заседателя, члена суда в английском графстве. Кроме того, любовные связи среди военных гарнизона считаются своего рода нормой и не требуют больших материальных затрат.
Поэтому, услышав о миссис Мейден, интрижка с которой могла доставить массу хлопот, — не знаешь, чего ждать от молодого горячего супруга, — Леонора поддалась на уговоры Эдварда вернуться домой, в Англию.
Она надеялась, что годы их более чем скромного, очень экономного существования и ее весьма дальновидная политика (чего стоило, например, решение сдавать Брэншоу-Телеграф в аренду или, скажем, продать одно из фамильных полотен или реликвий Карла I!) вернули им обоим то прочное финансовое положение, которое было у ее мужа до встречи с любовницей великого князя.
Да и Эдвард, надо сказать, помог поправить их пошатнувшееся было благосостояние.
Он многим нравился своей обходительностью.
У него был такой достойный вид, а портсигар всегда к услугам собеседника, — неудивительно, что время от времени какой-нибудь толстосум щедро вознаграждал его за пустяшную любезность.
И потом, как и многие английские католики, Леонора не чуралась игры в рулетку — уж какая здесь связь, не пойму.
Когда же все ее старания окупились сторицей, оказалось, самое время вернуться хозяину и хозяйке в родовое гнездо и вновь занять подобающее им положение в обществе.
Поэтому как было не принять Мейзи Мейден если не с чувством покорности судьбе, то, во всяком случае, со вздохом облегчения?
К тому же она по-своему полюбила несчастную — на кого-то ведь надо было перенести нерастраченные чувства!
За Мейзи и Эдварда она была спокойна — та ни за что не стала бы разорять ее мужа на несколько тысяч в неделю: она и колечка-то простенького от него не принимала.
Правда, Леонору раздражало то, как воркует и носится с молодой женщиной Эдвард — у них с ним ничего подобного не было.
Впрочем, нет худа без добра — по-моему, ее вполне устроило бы, если б он любил Мейзи до конца дней.
Она могла бы заняться собой.
Нет, в самом деле — Мейзи была ему самой подходящей парой. Она была так слаба, что никогда б не пустилась в дорогостоящие эскапады… Не поверите, но все их расходы в Наухайме Леонора оплатила сама.
Просто вручила чек ее юному мужу — разумеется, без ведома Мейзи, — тот от страха за несчастную жену готов был на все.
Жалко мальчишку!
Представляю, как довольна была Леонора, когда они плыли из Индии в Европу — может быть, впервые в жизни!
Эдвард нянчился со своей милой: он был ей почти как отец — укрывал пледом, таскал с палубы на палубу лекарства, всякие мелочи.
При этом действовал с оглядкой, стараясь не вызвать подозрение у пассажиров.
Леонора ему подыгрывала, изображая материнскую заботу о миссис Мейден.
Со стороны это выглядело трогательно — приличные люди, состоятельная пара, опекают несчастную, слабеющую на глазах молодую очаровательную женщину.
При таких отношениях пощечина, которую отвесила Мейзи Леонора, не кажется чем-то неожиданным: так мать наказывает непослушного ребенка, подвернувшегося под горячую руку, — «не таскай украдкой леденцы!».
Леонора выместила на Мейзи свою злобу — это точно.
Когда в тот день она вскрыла письмо оскорбленного офицера, шантажирующего Эдварда, к ней вернулись все ее былые страхи.
Она поняла, что ей снова придется взвалить на себя этот жуткий крест. А что, если таких случаев шантажа — десятки и сотни, и Эдвард их от нее скрывает? Значит, снова закладные, снова нужно изворачиваться, снова сдавать драгоценности в ломбард, снова этот нескончаемый кошмар?!
Тот день стал ее голгофой.
В таких случаях подают на развод, а она, как и Эдвард, наоборот, стремилась избежать публичного скандала.
Лучше продолжать платить.
Собственно, она была не против — триста фунтов в год найти несложно.
Ужас в другом: никто не знает, сколько последует таких выплат.
Они ведь уже много лет друг с другом не разговаривали — так, перекинутся словом о покупке билетов на поезд или о том, что надо бы подыскать новую служанку.
Но в тот день у нее лопнуло терпение, и она высказала ему всё.
А с него как с гуся вода: он ничуть не изменился.
Открываешь книгу, как десять лет назад, а в ней всё те же слова.
Те же оправдания.
Мол, не хотел говорить ей про тот случай, не хотел ее расстраивать. Он-де знал: она пришла бы в ужас, скажи он ей о своем же брате офицере, пустившемся на шантаж, — не мог он допустить, чтоб кто-то растоптал светильник любви.
Нет, дама, конечно, совсем не такая, как ее муж, — ничего общего.
Он божился, клялся, что больше ему себя не в чем упрекнуть.
Она не поверила ни одному его слову.
Он проделывал это столько раз! И надо ж было так случиться, что именно на этот раз она ошиблась: он сказал ей правду.
Сразу же после их разговора он пошел на почту и несколько часов просидел там, сочинял телеграмму своему адвокату. Не просто было убедить этого твердолобого принять юридические меры против севшего ему на хвост негодяя.
Но делать было нечего — старушка Леонора дошла до точки, признавался он позже, — устала от вымогательств.
Но, кроме этого последнего случая, за ним действительно больше ничего не было, и он готов был с кулаками защищать свою честь в суде о разводах, если события примут дурной оборот.
Он все выдержит — и публичный позор, и газетных шавок, и всю их дурацкую комедию.
Это его собственные слова…
Хорошо, если б он еще сказал Леоноре, куда направляется. А то, отметив, что он прошел к себе в комнату (она же не знала, что он хотел взять код для телеграммы), и заметив выходившую из его покоев два часа спустя Мейзи Мейден, Леонора решила, что все то время, пока она терзалась тяжкими подозрениями, Эдвард сжимал ту в объятиях.
Эта мысль ее доконала.
На самом деле Мейзи оказалась в комнате Эдварда в силу стечения обстоятельств: она была бедна, горда и на редкость наивна.