Вскоре с башни спустились Флоренс с Эдвардом, и я, разумеется, довел до жены намек Леоноры.
Не поверите: с той самой минуты и до последнего часа, когда уже никого из них троих не было в живых, — ни Эдварда, ни девочки, ни Флоренс, — у меня ни разу не возникло и тени подозрения, — ни сном ни духом, как говорится, — что между двумя женщинами какой-то разлад.
Получается, только раз мне померещилось, что Леонора ревнует, — ровно пять минут мерещилось! — а больше ничем, даже самой легкой искрой раздражения не выдала себя эта женщина. Не характер, а кремень!
Вот и пойди догадайся!
А разбираться надо было — ведь все эти годы я был просто мужчиной-сиделкой при больной жене.
А что я мог один против этих трех закаленных игроков, связанных круговой порукой, никогда не открывавших карты?
Что, я вас спрашиваю?
Трое против одного — и ведь мне было с ними хорошо.
О Господи, я был так счастлив с ними — никакие богатства рая не сравнятся с этим счастьем, хотя там, в раю, конечно, не будет временных земных тревог.
Да разве могло быть лучше? Разве можно было что-то испортить?
Ей-богу, не знаю…
Нет, дайте скажу: все эти годы я был обманутым мужем, а Леонора стерегла своего Эдварда.
Долгие годы несла она на себе этот крест…
А обманутый муж? Каково это?
Клянусь небесами, не знаю.
Так, ни рыба ни мясо.
Ни богово, ни кесарево, ни мук, ни блаженства.
Так, где-то между.
У католиков это называется, по-моему, Лимбом.
Мне лично это ни о чем не говорит.
Флоренс и Эдвард умерли и, надо думать, предстали перед лицом Судии, который, надеюсь, отверз перед ними источник сострадания своего.
Не мое это дело — постигать Божий промысел.
Мое дело просто повторять, вслед за Леонориными собратьями-католиками:
«Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua lucent eis.
In memoria aetera erit…» И все же кто они, эти несчастные, по высшему суду?
Праведники?
Или грешники?
Все в руках Божьих.
Хотя, думаю, двое из них были прокляты, навеки обречены топтать эту землю без надежды на спасение.
Страшная участь, если вдуматься…
Иногда, по ночам, картина суда мерещится мне во всех подробностях и оттого кажется еще страшнее.
Может, я уже где-то видел подобное: по убегающей вдаль равнине бредут, словно паря в воздухе, три фигуры. Двое сжимают друг друга в объятиях, а третья идет одна-одинешенька.
Все черно-белое. Таков мой образ Судного дня: гравюра (хотя чем отличается гравюра от фотоиллюстрации, право, не знаю).
Знаю только, что необъятная равнина — это длань Господа, она простирается на много миль окрест, и не счесть пространств, коим она владыка… И все-то видит Бог, только Флоренс одинокая как перст…
И, знаете, как представлю это горькое одиночество, меня захлестывает желание броситься к ней навстречу и по-отечески утешить ее.
Ведь двенадцать лет подряд я был для нее сиделкой, поэтому, естественно, хочу ухаживать и дальше, пусть в другое время я и раздавил бы ее, как гадюку, пусть я знаю, что она целиком в руках Божьих.
По ночам, когда меня посещает видение Судного дня, я невольно сдерживаюсь — себя не обманешь.
Я ненавижу Флоренс.
Ненавижу ее всеми фибрами души: никогда, даже за вечную муку одиночества, не простил бы ее.
Не должна она была так поступать.
Она же американка, уроженка Нового Света.
В отличие от европейцев, которыми владеют страсти, она не должна была давать волю чувствам.
Это она виновата в том, что Эдвард кончил жизнь полным ИДИОТОМ: я молю Всевышнего об упокое его души, в объятиях бедной несчастной девочки.
И Мейзи Мейден пусть снова обретет своего юного супруга — хотя бы на небесах. И Леонора пусть горит себе, чисто и ярко, будто северное сияние, и да станет она одним из ангелов-хранителей Господа… Я же… Ну что же, возможно, и для меня найдется работа лифтера… Но вот Флоренс…
Зря она так.
Напрасно.
Не надо было затевать всю эту мышиную возню — недостойно это.
Женская прихоть — водить за нос беднягу Эдварда; постоянно встревать между ним и женой только потому, что ей хотелось показать свою осведомленность по части географии.
Представляете — быть любовницей Эдварда и все это время пытаться помирить его с женой?
Подобно волку в овечьей шкуре, проповедовать прощение — на американский манер, оптимистично, с сияющей улыбкой на лице.