Леонора же обращалась с ней, как та и заслуживала, — как с проституткой.
Как-то утром она отбрила Флоренс:
«Ты, тепленькая из его постели, приходишь указать мне мое место.
Я его и без тебя знаю, милочка, спасибо».
Но Флоренс и это не уняло.
Она уже закусила удила и не стеснялась объявлять каждому встречному-поперечному, что намерена посвятить свою короткую жизнь радению о благе человечества, чтоб мир, когда ей придется его оставить, являл собой более светлое место, чем при ее жизни. Она заявляла, что с благодарностью покинет Эдварда, поскольку ей удалось, как она считала, направить его на путь истинный, — и теперь только дело за Леонорой: сумеет ли та дать ему шанс?
Больше всего на свете ему нужна, говорила она, нежность.
На все эти уколы Леонора отвечала одно — ведь ей пришлось годами мириться с этим безобразием:
«Ну да, ты его отпустишь, и вы будете переписываться тайком и назначать любовные свидания в гостиницах.
Знаю я вас — вы парочка еще та.
Дудки!
Пусть все остается как есть».
Половину комментариев Леоноры Флоренс пропускала мимо ушей.
Под тем предлогом, что они, мол, не украшают женщину.
В остальных случаях она пыталась убедить Леонору в том, что ее любовь к Эдварду — чувство духовное, возвышенное, ведь она сердечница.
Как-то раз она обронила:
«Но если, как вы говорите, вы поверили Мейзи Мейден, то почему вы мне-то не верите?»
Леонора, по-моему, в тот момент причесывалась, сидя перед зеркалом у себя в спальне.
Услышав слова Флоренс, она обернулась к ней — обычно она не удостаивала ее даже взглядом — и, глядя прямо в лицо, сказала холодно и спокойно:
«Не смейте больше упоминать в моем присутствии о миссис Мейден.
Вы убили ее.
Мы вдвоем — вы и я — убили ее.
Я такая же негодяйка, как вы.
Мне больно вспоминать об этом!»
Флоренс тут же рассыпалась в объяснениях — ничего подобного не было, она с ней едва знакома, а поскольку ее заветной мечтой всегда было сделать мир чуть-чуть светлее, она попыталась спасти эту женщину от Эдварда — больше ничего.
Какая уж тут вина? (Это она себе такую версию придумала.
И ведь сама в нее поверила!..) Тогда Леонора поправилась:
«Очень хорошо, считайте, что убила ее я, и мне горько об этом говорить.
Кому понравится вспоминать о том, что он убийца?
Никому.
Вот и мне не нравится.
Не надо было тащить ее сюда из Индии».
Сказано в лоб, зато точно — Леонора смотрела на происшедшее именно так, и, потом, она всегда говорила без обиняков.
А вечером того дня, когда мы отправились проветриться в старинный город М., произошло вот что.
Вернувшись в отель, Леонора сразу же прошла в номер миссис Мейден — у нее целый день было неспокойно на душе: переживала за бедняжку.
Хотелось пожалеть ее, приласкать.
Но первое, что она заметила, войдя в комнату, — это адресованное ей письмо: оно лежало на круглом столике, покрытом красной бархатной скатертью.
Она взяла письмо в руки и стала читать:
«О миссис Эшбернам, как вы могли?
Ведь я вам так верила.
Вы никогда не говорили при мне о нас с Эдвардом, и я это очень ценила.
А вы, оказывается, купили меня у моего мужа!
Я только что сама слышала — Эдвард и дама-американка судачили об этом в холле.
Вы заплатили за мой приезд сюда.
Как вы могли?
Как?
Я ни минуты здесь больше не останусь — еду назад к Бонни…» (Бонни — это муж миссис Мейден.)
Леонора перечитывала письмо — вспоминала она позже — и кожей ощущала, как все вокруг опустело: пусто в номере, на столе чисто — ни бумажки, пустые вешалки, кругом царит напряженная тишина — ни звука, ни шороха.
Она попыталась не думать об этом и тут заметила постскриптум:
«Еще я не знала, что вы держите меня за греховнецу, — прочитала Леонора. (Бедняжка явно не в ладах с правописанием).