— С вашей стороны было, конечно, неправильно так считать — между нами ничего не было.
Я слышала, как Эдвард в разговоре с американской дамой назвал меня бедным крысенком.
Наедине он всегда называл меня „мой крысеныш“, и я не спорила.
Но если он назвал меня так, беседуя с чужой дамой, значит, он больше меня не любит.
Ох, миссис Эшбернам, вы опытная, а я совсем ничего не знаю в жизни.
Я всегда думала, если вы одобряете, значит, все в порядке. Я была уверена, — вы не привезли бы меня сюда, если бы считали, что что-то не так.
Напрасно вы так поступили, ведь мы же сестры, из одного прихода…»
Дойдя до этих слов, Леонора взвыла — так она потом говорила.
Тут она увидела упакованные чемоданы и бросилась искать по всей гостинице Мейзи.
Управляющий пояснил, что миссис Мейден расплатилась по счету и поехала заказать обратный билет на ближайший рейс до Читрала.
По его словам, она должна была вернуться в отель, но полной уверенности у него не было.
Огромный отель — разве за всеми уследишь?
А она, бедная, слонялась одиноко в холле, потом, наверное, присела за ширмой, по другую сторону которой устроились Флоренс с Эдвардом.
Что за разговоры вела эта сладкая парочка, неизвестно.
Догадываюсь, что Флоренс только начала подъезжать к Эдварду, дружески журя его за то, что он терзает бедняжке сердце.
Это ее обычная тактика.
А он наверняка расчувствовался, стал уверять ее, что ничего подобного нет и в помине: Мейзи — просто «бедный крысеныш», за которого его жена выложила из собственного кармана кругленькую сумму, чтоб та приехала в Наухайм подлечиться.
Все — мышеловка захлопнулась.
Очень ловко захлопнулась, заметьте.
Леонора не на шутку встревожилась, от страха у нее сердце защемило, — она обыскала каждый доступный уголок отеля: и в обеденном зале, и в гостиной, и в библиотеке, и в зимнем саду (кстати, к чему зимний сад в отеле, открытом только полгода, с мая по октябрь, непонятно, и тем не менее он существует). Обыскавшись, Леонора помчалась — да-да, именно помчалась, перепрыгивая через ступеньку, — в номер к Мейзи: посмотреть, не вернулась ли та в ее отсутствие.
Она поклялась во что бы то ни стало увезти ее из этого вертепа.
Все вокруг казалось ей отвратительным.
Я вовсе не хочу сказать, что она потеряла голову.
Нет, Леонора при всех обстоятельствах остается самой собой.
Но элементарная справедливость требовала от нее хотя бы видимости материнского участия в судьбе этого взрослого ребенка одной с ней веры, одного воспитания.
И знаете, что она надумала, пока бегала и искала Мейзи?
Надо оставить Эдварда на попечение Флоренс — и мое тоже, — а самой, не жалея сил и времени, окружить бедную крошку заботой и любовью, пока та не воссоединится со своим дорогим супругом.
Благие намерения — увы, было слишком поздно.
Когда она появилась в номере Мейзи первый раз, она ничего толком не осмотрела.
Зайдя туда во второй раз, она сразу заметила женские ноги в туфлях на шпильках — они почему-то торчали из-под кровати.
Смерть настигла Мейзи в тот момент, когда она пыталась расстегнуть ремни огромного чемодана.
До чего нелепая смерть! — от напряжения она упала лицом вниз прямо в раскрытый чемодан, а захлопнувшаяся крышка накрыла ее сверху, вот и получилось, что она сыграла в ящик, то бишь в чемодан.
В руке она по-прежнему сжимала ключ.
При падении у нее из прически выпала заколка, и распустившиеся волосы накрыли ее темной волной, так часто изображают миниатюрных женщин на японских гравюрах.
Леонора подняла ее — в ней и весу-то не было, легкая, словно пушинка, — и положила на кровать как есть, с распущенными волосами.
На лице у Мейзи застыла торжествующая улыбка, точно минуту назад она забила шайбу в ворота противника.
Нет, она не покончила с собой.
Просто сердечко не выдержало.
Я ее увидел уже в гробу — помню, тень на щеке от длинных ресниц, на губах улыбка, вся в цветах.
В руке стебель белой лилии, а сам цветок — у плеча.
Кругом горели погребальные свечи, и было светло, будто днем. Мейзи была похожа на невесту, а белые куафюры двух монахинь, стоявших на коленях в ногах усопшей — лиц не видно, — вполне могли сойти за белых лебедей, готовых умчать ненаглядную в землю обетованную или какой иной остров блаженства.
Это Леонора дала мне посмотреть на Мейзи в последний раз.
Тех, двоих, она не допустила.
Как она объяснила мне — берегла мужнины нервы.
Он не переносил вида трупов.
А поскольку она скрыла от него письмо, он продолжал пребывать в неведении, считая, что смерть наступила в результате болезни.
Все как-то быстро забылось.
Пожалуй, из всех своих любовных похождений он меньше всего раскаивался в этом.
Часть вторая
1