Я мялся, не зная, что сказать, повторяя на разные лады: «Как я рад», «Как я счастлив».
Хелбёрды тоже остолбенели от всего происшедшего.
Мы вместе позавтракали, и Флоренс пошла к себе упаковывать вещи.
Старик Хелбёрд воспользовался ее отсутствием и закатил мне длиннющую лекцию на американский манер об опасностях, подстерегающих в европейских джунглях молодых американок.
В Париже, внушал он мне, на каждом шагу попадаются «гадюки» — он знает не понаслышке, познал на собственном горьком опыте.
Закончил он, как всегда, по-стариковски: верю, мол, и уповаю, что наступит день, когда американки станут бесполыми, — разумеется, сказал он об этом по-другому и не так откровенно.
В половине второго мы уже были на борту корабля, и тут поднялась буря.
Она облегчила задачу Флоренс.
Не прошло и десяти минут после нашего выхода из порта Сэнди-Хук, как Флоренс удалилась в каюту, жалуясь на сердце.
Тут же ко мне подбежала взволнованная стюардесса, и я бросился вниз в каюту.
Там мне дали указания, как обращаться с женой.
Причем больше говорила сама Флоренс, а судовой врач посоветовал мне воздержаться от нежных излияний чувств.
Я не стал возражать.
Но на душе у меня кипела обида.
Меня вдруг осенило, почему Хелбёрды так беспричинно, казалось бы, упорствовали и не хотели отдавать замуж свою драгоценную племянницу, — из-за ее слабого сердца, конечно!
Воспитанность не позволяла им произнести это вслух.
Сказалась порода первых английских переселенцев.
Порядочность не позволяла им объявить новоявленному мужу, что ему не следует целовать жену в шейку.
Она же, впрочем, удерживала их и от другой крайности.
Но вот как Флоренс удалось убедить в мнимой болезни судового врача — нескольких врачей! — это действительно интересно.
Сердце у нее иногда щемило — у них с дядей было одинаковое строение легких.
Ей не раз доводилось присутствовать при разговорах многих специалистов, лечивших его.
В общем, все вместе они меня убедили, да и Джимми, злой гений, тоже постарался — и что только она в нем нашла?
К живописи таланта у него не было.
Он встретил нас в Гавре, и следующие два года безвыездно жил в нашей парижской квартире, оказывая нам разные мелкие услуги.
Кстати, уроки живописи он брал в студии Жюльена, если не ошибаюсь.
Этот тип всегда держал руки в карманах своего мерзкого широченного американского пальто с подкладными квадратными плечами, и в его темных глазах читалось что-то зловещее.
К тому же он был безобразно толст.
Да, как мужчина я дал бы ему несколько очков вперед…
Надеюсь, Флоренс это понимала.
Во всяком случае, давала мне понять, что понимает.
Та загадочная улыбка, которую она бросала через плечо всякий раз, уходя в купальню, была адресована мне, — она меня приглашала.
Впрочем, я уже об этом рассказывал.
Этой улыбкой она меня завлекала:
«Вот видишь, я сюда вхожу.
Представь, через минуту я стою без всего, белая, желанная — и ты мой избранник…» Такие вот мысли…
Нет, не могла она надолго увлечься тем типом.
Обрюзгший, рыхлый, как сырая штукатурка.
Хотя говорили, что когда-то — еще до ее первого позора, — это был стройный, темноволосый, не лишенный изящества молодой человек.
Но жизнь в Париже, нахлебником, — Флоренс давала ему на карманные расходы, и еще старик Хелбёрд выплачивал ежемесячное содержание, чтоб тот не вздумал сунуться обратно на родину, в Штаты, — вконец испортили ему пищеварение, а вслед за ним и характер, — он сделался желчным и мрачным.
Господи, как же ловко они вдвоем меня обставили!
Ведь это они вдвоем, сговорившись, придумали правила игры.
Я вам уже немного рассказывал, как все эти одиннадцать лет я ломал себе голову, стараясь уходить от таких щекотливых тем, как любовь, нищета, преступление и т. д.
Но сейчас, просматривая свои записи, я вижу, что, сам того не желая, ввел вас — да и себя тоже — в заблуждение, сказав, что глаз не спускал с Флоренс.
Верно, до последней минуты мне казалось, что это именно так.
А когда сейчас начал вспоминать, понимаю, что она и на глаза-то мне почти не попадалась.
Видите ли, этот тип внушил мне, что Флоренс больше всего нуждается в покое и сне.
Поэтому входить к ней без стука нельзя, иначе ее бедное слабое сердечко тут же перестанет биться.
Говоря это, он издавал горлом какой-то зловещий звук, вроде щелчка или клекота, черные глаза блестели, как у ворона, внутри у меня холодело, и я по десять раз на дню представлял умирающую Флоренс — и вот я уже хороню ее бледные хрупкие останки.
Войти, не спросясь? Да я скорей ограбил бы храм, чем вошел к ней без разрешения!