А может, — я, право, не помню, — и какую-то должность среди гвардейцев Тауэра.
По ее рассказам выходило, что он нечто среднее между Лоэнгрином и шевалье Баярдом.
Как знать, может, так оно и было… Однако сам он никогда ничем подобным не хвалился и вообще больше молчал.
Помню, примерно тогда же я попросил его объяснить, что такое D. S. О., и вместо ответа он буркнул:
«А, это такая штука, которую вручают бакалейщикам, которые во время боевых действий бесперебойно поставляли армии выхолощенный кофе». Вот и весь ответ.
Он меня не убедил, и я обратился с тем же вопросом к Леоноре.
Спросил ее «в лоб», без обиняков — правда, предварив вопрос кое-какими оговорками вроде тех, что я только что сообщил вам: мол, трудно по-настоящему узнать человека, если ваш знакомый — представитель английской нации. Итак, спрашиваю, не считает ли она своего мужа личностью выдающейся, по крайней мере, в том, что касается его гражданской позиции?
Она явно не ожидала от меня подобного любопытства. Я сужу по тому удивленному, я бы даже сказал, изумленному взгляду, который она бросила, если допустить, что Леонора вообще способна изумляться.
«А вы сомневались? — ответила она вопросом на вопрос.
— Если посмотреть, то ни в одном из трех соседних графств вы не найдете более замечательного человека, чем он, как бы вы ни старались, — замечательного в том смысле, о каком вы говорите.
— И, посмотрев на меня задумчиво, добавила: — Никто не смог в полной мере воздать должное моему мужу.
Как гражданин он слишком крупная личность».
«В таком случае, — заметил я, — он настоящий Лоэнгрин и Сид в одном лице.
Кстати, по каким же еще меркам судить о человеке, как не по общественным, гражданским?»
Тут она снова посмотрела на меня испытующе.
«Вы вправду считаете, что только так можно судить о человеке?»
«Ну, — сказал я весело, — вы же не станете осуждать его за то, что он далеко не идеальный семьянин или, скажем (хотя это вовсе не так), не лучший опекун для вашей подопечной?»
Она долго не отвечала, уйдя в себя, — со стороны казалось: она стоит, словно прижав к уху морскую раковину, и вслушивается в шум моря. Уже потом она призналась мне, что, слушая мою шутливую тираду, она смутно ощутила — подумать только! — первые подземные толчки той будущей трагедии, которая была уже так близко, хотя до этого они лет восемь жили очень спокойно, и девочка жила вместе с ними.
«Да нет, я вовсе не хочу сказать, что он плохой семьянин или не печется о девочке».
Тогда я выпалил:
«Знаете, Леонора, даже жена замечает не все. Мужчина смотрит шире.
Уверяю вас, за все годы, что я знаю Эдварда, он ни разу не воспользовался вашим отсутствием, чтоб обратить на себя внимание другой женщины — ни словечком, ни взглядом.
Я бы заметил — такие вещи от меня не ускользают.
И он всегда говорит о вас как об ангеле небесном».
«Я знаю, — тут же парировала она без всякого перехода.
— Я знаю, он всегда очень мило обо мне отзывается».
Думаю, подобные разговоры для нее не новость: она привыкла к восторженным отзывам о преданном и обожающем ее супруге.
Половина людей, знавших Эдварда и Леонору, — нет, абсолютно все, кто их знал, — полагали, что обвинение, вынесенное Эдварду по килсайтскому делу, это судебная ошибка, основанная на ложных показаниях, сфабрикованных врагами из общины неортодоксов.
Но я-то каков дурак! Слепец…
2
Дайте вспомню, где же мы тогда были.
Ах да… разговор этот случился 4 августа 1913 года.
Помню, я сказал ей, что именно в этот день, девять лет назад, мы познакомились, поэтому, естественно, мне хочется произнести небольшую поздравительную речь в честь моего друга Эдварда.
Я с удовлетворением могу сказать, что за все это время у меня не возникло ни малейшего повода усомниться в нашей дружбе, а ведь мы вчетвером столько путешествовали.
Для людей, находящихся вместе безотлучно, добавил я, это большое достижение.
Я надеюсь, вы поняли, что мы бывали вместе не только в Наухайме.
У Флоренс были свои планы, и с ними приходилось считаться.
Я сейчас просматриваю свой дневник и вижу, что Эдвард сопровождал нас с Флоренс в Париж 2 сентября 1904 года и оставался у нас до 21-го.
Потом он еще раз приезжал к нам в декабре того же года — первого года нашего знакомства: уж не тогда ли он выбил зубы Джимми?
Боюсь, Флоренс для этого его и пригласила.
В 1905 году он был в Париже трижды — один раз вместе с Леонорой, приезжавшей обновить гардероб.
В 1906 году мы полтора месяца вместе гостили в Монтане, а на обратном пути в Лондон Эдвард заехал в Париж и какое-то время жил у нас.
Вот так все и происходило.
Все бы ничего, да только в лице Флоренс бедняга встретил разбойницу: Леонора рядом с ней — чистое дитя.
Думаю, он вскоре света белого невзвидел.
Ведь для чего удерживала его Леонора? Она это делала ради — как бы точнее выразиться? — ради блага своей Церкви: она хотела доказать, что католички не разводятся с мужьями.
Оставим пока эту версию.
Может, я потом еще напишу о ее намерениях.
Но Флоренс держалась за Эдварда совсем по другой причине: он владел родовым поместьем ее предков.
К тому же он был еще и страстным любовником.