И все равно — я уверен: трех лет даже таких прерывистых отношений и жизни, которую она ему устроила, ему вполне хватило. Ведь дело доходило до смешного.
Стоило Леоноре упомянуть в письме, что у них гостит знакомая, — или даже просто упомянуть в письме ко мне какую-то женщину, в Брэншоу мигом летит телеграфом отчаянная шифровка этому несчастному: явиться к ней и доказать свою верность, иначе она тут же, ко всеобщему ужасу и позору, откроет их связь.
Он-то, я думаю, не испугался бы: бросил Флоренс и признался бы начистоту.
Но он знал, что Леонора этого ему не простит.
Она давно внушила ему, что, если до меня дойдет малейший намек на действительное положение дел, она отомстит ему так, что он будет помнить об этом всю оставшуюся жизнь.
А ему и так приходилось несладко.
Чем дальше, тем требовательней становилась Флоренс.
Заставляла его целоваться открыто, среди бела дня. Уговаривала уехать вместе с ней, и единственное, чем он сумел урезонить ее, — сказал со всей определенностью, что разведенная женщина никогда не сможет занять высокое положение в графстве Хемпшир.
Да, ему приходилось туго.
Ведь Флоренс была уже не та. На многое смотрела гораздо спокойней, беззаботней, если угодно, и под настроение готова была выложить мне все — ни больше ни меньше.
Признавалась, что и ей становится все труднее скрывать от меня истинное положение вещей.
Итак, она готовилась обо всем рассказать мне, заручиться согласием на развод и уехать с Эдвардом в Калифорнию — навсегда.
Правда, едва ли это было всерьез.
Ведь в этом случае рушились ее надежды, связанные с поместьем Брэншоу.
Недаром она взяла себе в голову, что у Леоноры чахотка — подумать только, у Леоноры, которая всегда отличалась завидным здоровьем!
Стоило нам троим сойтись вместе, она сразу же начинала уговаривать Леонору сходить к доктору.
И тем не менее бедный Эдвард, похоже, не исключал вероятности, что она сумеет довести задуманное до конца и заставит его уехать.
Конечно, до этого не дошло бы: он слишком дорожил своей женой.
Но если бы Флоренс допекла его, тайна открылась бы, — шила в мешке не утаишь, я бы тоже узнал, и тогда Эдварду точно не избежать Леонориной мести.
А она-то знала, как его проучить, — у нее было наготове не меньше дюжины способов.
И будьте уверены, она не успокоилась бы, не испробовав каждый.
Наказывая его, она щадила мои чувства.
Она уже тогда знала, что самой тяжкой мукой для него станет ее отказ увидеться с ним…
Надеюсь, теперь все ясно.
Позвольте мне прийти к 4 августа 1913 года, — как оказалось, последнему дню моего полного неведения и — уверяю вас — бесконечного счастья.
Приезд нашей драгоценной девочки только все обострил.
В общем, сижу я в гостиной 4 августа с довольно мерзким типом по имени Бэгшо — он приехал поздно вечером и к ужину не успел.
Леонора уже ушла спать, а я поджидал Флоренс, Эдварда и девочку — они вместе ушли в казино на концерт.
Впрочем, не вместе.
Флоренс, помнится, сначала решила остаться с Леонорой и со мной, а Эдвард с девочкой отправились на концерт вдвоем.
И тут вдруг Леонора возьми и скажи Флоренс — спокойно, как бы между прочим:
«Жаль, что вы не пошли вместе с ними.
Девочка выросла, и ей нужно сопровождающее лицо, когда она идет с Эдвардом в публичное место».
И Флоренс — как всегда, легка на подъем — отправилась вслед за ними.
В тот вечер она была в черном в знак траура по кому-то из родственников.
Американцы в этих вопросах — народ щепетильный.
Мы остаемся сидеть в гостиной часов до десяти, потом Леонора уходит спать.
Днем было очень жарко, и только к вечеру повеяло прохладой.
Тип этот по имени Бэгшо сначала читал «Таймс» в другом конце комнаты, а тут, увидев, что я остался один, подобрался поближе, задав для приличия какой-то пустяковый вопрос, чтоб завязать разговор.
По-моему, что-то про подушный налог с клиентов лечебницы и возможность увильнуть от уплаты.
Скользкий тип, одним словом.
С виду военный — такого сразу выдает офицерская выправка; глаза навыкате, на собеседника не смотрит; судя по бледному цвету лица, любит втайне предаваться порокам и при этом питает явную слабость к знакомствам на стороне.
Нечистоплотный, грязный тип — сразу видно…
Начинает рассказывать, что он из местечка Ладлоу под Ледбери.
Название кажется знакомым, но вспомнить не могу.
Тогда он вспоминает, как отбывал воинскую повинность на уборке хмеля, в Калифорнии, как ездил в Лос-Анджелес, и явно пытается нащупать тему разговора, которая была бы интересна мне.
И тут внезапно посреди освещенной мостовой я вижу Флоренс — она бежит, ничего не видя, к отелю.
Как сейчас помню: белое как мел лицо, рука на груди, чуть выше сердца, сжимает черный креп.
У меня дыхание остановилось: говорю вам, я не мог двинуться с места.
Она проскакивает турникет и замирает на пороге гостиной.