По-моему, им вообще до меня не было никакого дела; они даже ни разу обо мне не вспомнили, не обратились ко мне, не назвали по имени.
Но по какому-то негласному сговору не они, а я как единоличный обладатель трупа пользовался правом присутствовать при их обсуждениях, коль скоро то один, то другой, то все трое находились рядом.
Потом они разошлись, и я остался один.
В голове было пусто; совершенно пустая голова.
Ни мыслей, ни сил.
Плакать, спешить, рваться наверх, чтобы упасть на тело родной жены, не было ни малейшего желания.
Я тупо смотрел на расплывающиеся розовым пятном стены, на плетеные столы, пальмы, круглые спичечницы, резные пепельницы.
Потом ко мне подошла Леонора, и тут я, похоже, и выдал эту поразительную фразу:
«Теперь я свободен и могу жениться на девочке».
Я доподлинно пересказал вам все, что помню о том вечере и о последующих трех-четырех днях.
Я был на грани нервного срыва.
Мне говорили лечь в постель — я не сопротивлялся; приносили одежду — я одевался; подведите меня к незасыпанной могиле — я стоял бы и смотрел.
Со мной можно было делать все, что угодно, — приведите меня на берег реки и скажите «Прыгай!», я прыгну и утону; толкните меня под колеса идущего поезда, я брошусь и не пикну.
Я был ходячим трупом.
Во всяком случае, я это так воспринимал.
На самом же деле произошло вот что.
Я уже после разобрался.
Помните, я говорил, что той ночью Эдвард с девочкой отправились на концерт в казино, а Леонора не мешкая попросила Флоренс пойти за ними и выступить в качества дамы, сопровождающей барышню?
Так вот, Флоренс, если вы обратили внимание, была вся в черном, в знак траура по скончавшейся племяннице Джин Хелбёрд.
Ночь была темная, хоть глаз выколи, а на девочке было платье из светло-кремового муслина, и среди темных стволов высоких деревьев на парковой аллее ее фигурка, наверное, светилась, как фосфоресцирующая рыбка в аквариуме.
Лучшего маяка не придумать.
И что еще важно: Эдвард Эшбернам повел девочку не прямо по аллее к казино, а по газону — я об этом знаю с его собственных слов.
Я ведь говорил вам про наш последний ночной разговор, когда его буквально прорвало.
Я ни о чем его не расспрашивал.
Незачем было.
В то время я вообще не связывал его с моей женой. Это его понесло, как последнего графомана.
А может быть, наоборот, у него получилось как в хорошем романе — читаешь и все представляешь вживе.
И, должен сказать, я действительно все вижу яснее ясного, точно мне снится один и тот же сон.
Так вот, по его рассказу выходит, что они с девочкой присели на парковую скамейку.
Хотя вокруг было темно, до места, где они сидели, все-таки доходил свет от ярко освещенной концертной эстрады, — деревья в парке были редкие, — раз Эдвард, по его словам, отчетливо видел лицо девушки, — знакомые любимые черты: высокий лоб, нервный рот, ломаную линию бровей, открытый прямой взгляд.
Флоренс же, подкравшись сзади, наверное, различала перед собой два темных силуэта.
Конечно же, она кралась сзади — я готов руку дать на отсечение! Она неслышно прошла по газону и встала у дерева, что прямо за скамейкой, — я очень хорошо его помню.
Согласитесь, это не сложно сделать женщине, снедаемой ревностью.
Оркестр в это время, как потом вспоминал Эдвард, наяривал Марш Ракоши, но они все-таки сидели в отдалении от эстрады. Во всяком случае, голос Эдварда звуки оркестра не заглушали, а вот ночной шум и шорох шагов Флоренс, шуршание ее платья, конечно, скрадывали.
Так что притаившаяся за деревом ревнивица слышала все от первого до последнего слова. Мне ее жаль. Для нее это был удар.
Жуткий удар.
Ну что ж, поделом.
Представляете: высоченные деревья, все больше вязы; крон и верхушек почти не видно, они теряются где-то в вышине, в ночной темной дымке; на скамейке двое, полуосвещенные силуэты; из-за дерева боязливо выглядывает женщина в черном.
Мелодрама, да и только! Но ничего не поделаешь.
Именно в эти минуты, потом рассказывал Эдвард, на него что-то нашло.
До того момента, уверял он меня — и, признаюсь, у меня нет оснований ему не верить, — у него и в мыслях не было ухаживать за девочкой.
Она всегда была для него как дочь.
Он и любил ее по-отцовски — глубоко, нежно и очень преданно.
Когда она уезжала в школу, к сестрам-монахиням, он скучал и, наоборот, радовался, когда приезжала на каникулы.
Но о большем он и думать не думал.
А если б вдруг подумал, клялся он мне, ноги б его в доме не было. Бежал бы из дома как чумной.
Он прекрасно понимал, что, случись такое, Леонора ему не простит.
Но в том и дело, что он ни о чем подобном и не помышлял.
Приглашая девочку пройтись по темной аллее, он не ощущал учащенного сердцебиения; он ни сном ни духом не рассчитывал воспользоваться близостью, которую дает уединение.
Он собирался потолковать с ней о спортивной породе пони, теннисных ракетках; расспросить ее о преподобной матушке, настоятельнице монастыря, где она училась, посоветоваться насчет цвета платья к балу, который они собирались устроить по возвращении, — белое заказывать или голубое.