Это действительно конец — вот почему очень многие браки кончаются несчастливо.
Взять, например, меня. Я жадный, питаю слабость к хорошей кухне — у меня слюнки текут при одном упоминании о некоторых деликатесах.
Если бы Флоренс узнала об этих моих слабостях, я бы, наверное, так страдал оттого, что она видит меня насквозь, что никогда б не согласился пойти на те уступки и ограничения, к которым она меня вынудила.
Должен признаться, что Флоренс умерла, так и не выведав моих слабостей.
Во всяком случае, она никогда на них не намекала — скорей всего, я был ей просто неинтересен.
Ее собственный тайный порок, в котором она ни за что не призналась бы мне, — это ее шашни с парнем по имени Джимми.
Позвольте мне чуть подробнее остановиться на этой стороне характера Флоренс, чтоб уж закончить с ней и больше к ней не возвращаться. Тут есть одна интересная подробность.
Флоренс, возможно, даже польстило бы, если б я узнал о ее любовной интриге с Эдвардом Эшбернамом.
Ей-богу!
В те дни главной заботой бедной Леоноры было удержать мою жену от громких признаний, которые та намеревалась красочно обставить.
По одному сценарию она врывалась ко мне в комнату, падала передо мной на колени и одним духом «выдавала» хорошо продуманный, жутко трогательный монолог о своей страстной любви.
Тут главное — создать трагический образ одной из тех великих жриц любви, чьи имена донесла до нас история.
По другому плану она обращается ко мне холодно, с оттенком презрения, объясняя, что я полное ничтожество и все случившееся должно было произойти, как только ей встретился настоящий мужчина.
Это говорится сквозь зубы, с сарказмом.
Тут она играет героиню французской комедии.
Она же всю жизнь кого-то играла.
Но в чем бы она мне никогда не призналась, это в своих шашнях с типом по имени Джимми.
С годами она поняла, с каким мерзавцем, плебеем, низкопробным посетителем будуаров связалась.
Знаете, как бывает, взрослым страшишься — до дрожи — какой-нибудь маленькой глупости, пустячка, эмоционального всплеска, приключившегося с тобой в молодости.
Вот так, я думаю, внутренне содрогалась и Флоренс, вспоминая, как она уступила домогательствам этого мерзавца.
Напрасно, впрочем, она так терзалась.
Это было, конечно, делом рук ее выжившего из ума дяди. Ему ни в коем случае нельзя было брать с собой в путешествие этих двух молодых людей, а самому сидеть, запершись в каюте.
В общем, я почти наверняка знаю, что решиться на самоубийство ее заставили два обстоятельства: появление мистера Бэгшо и мысль, что этот неприятный и скользкий тип обязательно сообщит мне о том, что видел, как 4 августа 1900 года она выходила в пять утра из спальни Джимми.
Еще, конечно, сыграло трагическую роль совпадение дат: она всегда была очень суеверной.
4 августа — ее день рождения. 4 августа она отправилась в кругосветное путешествие. 4 августа она стала любовницей этого плебея.
4 августа мы с ней обвенчались. 4 августа она узнала о том, что Эдвард ее разлюбил. И 4 же августа появился Бэгшо — чем не дурное предзнаменование? Чем не перст судьбы?
Это стало последней каплей.
Не задумываясь, побежала наверх, бросилась на кровать, не забыв принять выигрышную позу: пусть все видят — хорошенькая женщина, личико — кровь с молоком, длинные волосы, ресницы красивыми густыми щеточками.
Достала флакончик с синильной кислотой, выпила — и всё. Ах, до чего хороша и спокойна! Как пытливо смотрит на электрическую лампу под потолком, а может, выше — на звезды?
Кто знает?
Ясно одно: Флоренс больше нет.
Вы не представляете, в какое состояние я впал после ее смерти.
Вплоть до сегодняшнего дня я ни разу о ней не вспомнил, ни разу не вздохнул.
Разумеется, с Леонорой мы говорили о ней, вот и сейчас я о ней вспоминаю, пытаясь разобраться в случившемся. Но все это я делаю, словно решая алгебраическую задачу.
И так было всегда — я изучал ее и никогда о ней не вспоминал.
Флоренс выпала из моей жизни, как вчерашняя газета из рук.
Я был тогда смертельно уставшим.
Сейчас я понимаю, что те семь или десять дней прострации, в которую я впал, — по сути, физический и душевный коллапс, — были для меня необходимым отдыхом. Их требовало все мое существо, усталое, измочаленное, измотавшееся за целых двенадцать лет бесконечного подавления простых человеческих желаний, — двенадцать лет натаскивания на роль ручной болонки.
Ведь именно эту роль я старательно играл все годы.
Еще я думаю: это состояние было результатом пережитого шока, точнее, нескольких ударов.
Впрочем, описывать мое состояние в те дни как шок или удар мне не хочется.
Я испытывал такое чувство покоя!
Словно с натруженных моих плеч спал тяжеленный рюкзак, и, хотя плечи освободились, я еще долго чувствовал онемелость от врезавшихся ремней.
Повторяю, я ни о чем не сожалел.
Да и о чем сожалеть?
Видимо, в глубине души — помните, я говорил про двойное дно? — я давно уже осознал, что Флоренс — это муляж. Она так же мало походила на настоящего человека, у которого есть сердце, душа, который чувствует, сострадает, мучается, — как манекен на человека из плоти и крови. Или как банкнота — на определенное количество унций золота.
Я знаю, что это чувство окрепло во мне, едва этот Бэгшо сказал мне, что видел, как она выходила из спальни того мерзавца.
Да меня вдруг дошло, что она фальшивка: просто набор фраз из туристических брошюр, серия картинок из модных журналов.
Если б не это чувство, я, может, быстрее побежал бы к ней в комнату, помешал бы ей выпить яд.
Но у меня опустились руки, — это все равно что пытаться поймать в воздухе обрывок газеты: занятие, недостойное взрослого человека.