И пошло-поехало.
Мне было уже все равно, выйдет она из спальни или нет.
Я потерял интерес — Флоренс стала мне безразлична.
Вы скажете, что я уже был в то время влюблен в Нэнси Раффорд и подобное равнодушие меня дискредитирует.
Ну что ж, я и не пытаюсь оправдаться.
Да, я любил Нэнси Раффорд, я и сейчас вспоминаю с любовью бедную девочку — молча и нежно, как водится у американцев.
Я не задумывался о своих чувствах, пока не услышал от Леоноры, что теперь могу на ней жениться.
Но с того самого момента и до конца, оказавшегося хуже смерти, мне кажется, я только об этом и думал — жениться.
Не подумайте, я вовсе не сох по ней, не вздыхал. Мне просто запало в душу на ней жениться — так некоторым западает в душу поехать в Каркассонн.
С вами такое бывало — хочется поскорее расправиться с делами, уладить всякие пустяковые проблемы, чтоб, наконец, отправиться в город твоей мечты?
Разница в возрасте не играла для меня большой роли.
Мне было сорок пять, ей, бедняжке, вот-вот должно было исполниться двадцать два.
Но она была не по годам взрослая и несуетная.
В ней была какая-то святость, тишина, если угодно — глядя на нее, ты невольно думал, что она закончит жизнь в обители монахиней, в белом куафюре.
Правда, она часто разубеждала меня, говоря, что у нее нет для этого призвания: просто нет, и всё — не хочется становиться монахиней.
Ну что ж, в таком случае, чем я не обитель? Я с радостью приму ее обеты.
Нет, правда, я не думал, что возраст может стать препятствием.
Какой мужчина будет с этим спорить? Я был уверен, что сумею сделать молодую барышню счастливой.
Я буду баловать ее, как редко кого из девушек балуют, и, потом, я вовсе не считал себя физическим уродом. Да и как можно?
Мужчинам такое самобичевание вообще несвойственно, а если уж до этого докатился, конец тебе.
Нет, как только я вышел из состояния комы, я понял, что мне надо делать. Приготовиться к встрече с ней я могу одним-единственным способом — вернувшись к жизни.
Я двенадцать лет провел в разреженной санаторной атмосфере. Мне отчаянно не хватало здорового соперничества, встреч с деловыми людьми, больших городов — словом, жесткого мужского мира.
Мне совсем не хотелось предстать перед Нэнси Раффорд эдакой старой девой.
И поэтому спустя две недели после самоубийства Флоренс я отправился в Штаты.
2
Сразу после смерти Флоренс Леонора, видимо, решила держать Нэнси Раффорд и Эдварда в узде.
Она догадалась о том, что случилось той ночью в парке возле казино.
Я уехал, а они еще какое-то время оставались в Наухайме, и после Леонора рассказывала мне, что другого такого мертвого сезона в своей жизни она не помнит.
Будто медленно, молча борешься один на один с невидимым врагом, — это ее собственные слова.
И это тем тяжелее, что девочка была сама невинность.
Она все время норовила пойти гулять с Эдвардом одна — она всегда так делала, когда приезжала домой на каникулы.
Естественно, ей так хотелось снова услышать от него чудесные слова в свой адрес.
В общем, положение крайне затруднительное.
Затруднительное и щекотливое.
Дело осложнялось тем, что Эдвард и Леонора совсем не разговаривали друг с другом. Только если с ними был кто-то третий, они начинали обмениваться репликами.
Тут они вели себя, я говорил, безупречно.
Другая сложность заключалась в самой девочке — она была невинна, как ангел. Осложнялось все тем, что и Эдвард, и Леонора считали ее своей дочерью. Точнее, дочерью Леоноры.
А Нэнси была девочка не простая; я даже затрудняюсь ее описать.
Высокая, худобы необыкновенной; нервный рот, страдающие глаза и бездна остроумия.
Посмотришь на нее — странная особа, присмотришься — писаная красавица.
У нее были роскошные темные волосы — я таких в жизни не видал. Я все удивлялся: неужели ей не тяжело носить на голове эту копну?
Ей только исполнился двадцать один год, а временами она казалась мудрой, как сама Земля, хотя бывали минуты, когда ей не дашь больше четырнадцати.
Порой слушаешь — она так серьезно рассказывает о жизни святых мучеников, глядь — уже возится на лужайке со щенком сенбернара.
Она, как Леонора, умела гнать гончих, и она же могла сидеть часами, не шелохнувшись, у изголовья тетушки, страдавшей от мигрени, смачивая в уксусе платок за платком.
Одним словом, она была и ангельски терпелива, и непоседлива, точно чертенок.
Сказывалось воспитание среди послушниц.
Вспоминаю, как лет в шестнадцать она писала мне в одном из писем:
«В день Corpus Christi (точно не помню, может, она описывала другой церковный праздник — такие детали обычно не задерживаются у меня в голове) наша школа играла в травяной хоккей против Рохэмптона. Первый полутайм мы проиграли со счетом один — три. В перерыв мы удалились в часовню и стали молиться о победе.
И выиграли мы со счетом пять — три».
Все завершилось, как помню из письма, грандиозной сатурналией.