И про Уильяма Молчуна, и про Густава Златоуста, и про платья парижанок, и про то, что бедняки носили в 1337 году, и про Фантен-Латура, и про фирменный поезд Париж — Лион — Средиземноморье с купе «люкс», и про то, зачем надо сойти в Тарасконе и пройти по подвесному, открытому всем ветрам мосту через Рону, если хочешь еще раз увидеть Бокэр.
Как вы понимаете, нам увидеть Бокэр вблизи еще раз не довелось. Да, неописуемый Бокэр с высокой белой треугольной башней, похожей на тончайшую иглу, и высотой почти с Флэтайрон, что между Пятой авеню и Бродвеем. Как сейчас помню — серые стены замка далеко вверху, на площадке четыреста на двести квадратных метров, сплошь в голубых ирисах под высокими гордыми пиниями. Да, что может быть красивее итальянской пинии!..
Вообще-то мы никуда никогда не возвращались.
Ни в Гейдельберг, ни в Гамельн, ни в Верону, ни в Мон-Мажор, ни даже в Каркассонн.
Мы, конечно, говорили о том, что хорошо бы вернуться, но, сдается мне, Флоренс вполне хватало одного раза.
Она сразу схватывала все детали — с ее наметанным глазом это было не трудно.
К сожалению, я этим похвастаться не могу, и поэтому мир для меня полон уголков, куда мне хочется вернуться. Еще раз увидеть города под белым ослепительным солнцем. Еще раз полюбоваться пиниями на фоне голубого неба. Еще раз всмотреться в резьбу и рисунки по краям фронтонов — оленей и алые цветы. Еще разочек попытаться различить на самом верху уступчатого конька храма малюсенькую фигурку святого. Еще раз пройтись вдоль серовато-розовых палаццо в прибрежных средиземноморских городах между Ливорно и Неаполем.
Все это промелькнуло перед нами с быстротой звука, нигде мы ни разу не задержались, так что мир представляется мне разноцветными стеклышками калейдоскопа.
Будь все иначе, мне, возможно, сейчас было бы за что зацепиться.
Что это — лирическое отступление?
Не знаю, что и ответить.
А ты, сидящий напротив благодарный слушатель, что скажешь?
Увы, ты всегда молчишь.
Словечка не проронишь.
А я стараюсь, как могу, объяснить тебе, как мы с Флоренс жили и какая она.
О, это была яркая личность! А как она танцевала!
Кружила себе и кружила по бальным залам замков, странам и континентам, салонам модисток, курортам Ривьеры. Как веселый солнечный зайчик на потолке, отраженный поверхностью воды.
А моим жизненным предназначением было не дать этому лучику умереть.
Однако сделать это было так же не просто, как поймать рукой солнечный зайчик.
Причем тянулось это годами!
У теток Флоренс вошло в привычку говорить, что во всей Филадельфии не сыщется большего лентяя, чем я. (В Филадельфии эти дамы отродясь не бывали и, как уроженки Новой Англии, мерили все на свой аршин.) Знаете, о чем они меня сразу же спросили, когда я впервые появился с визитом в их доме — старинном деревянном особнячке в колониальном стиле под высокими вязами с зубчатой листвой? Вместо вежливой фразы «Как вы поживаете?» я услышал вопрос: «А чем вы, собственно, молодой человек, занимаетесь?»
А я ничего тогда не делал.
Наверное, нужно было чем-то заняться, но я не чувствовал никакого призвания.
Да и что с того?
Я просто вошел в дом и спросил Флоренс.
Первый раз я случайно увидел ее на Фортингс-стрит, то ли на Браунинговском вечере, то ли где-то рядом — в то время там еще были жилые дома, а не только офисы, как нынче.
Не помню, по каким делам я был тогда в Нью-Йорке, как оказался на благотворительном чаепитии.
Да и Флоренс, мне кажется, была не любительница коллективных штудий за чашкой чаю.
Во всяком случае, даже тогда в таком месте было трудно повстречать выпускницу Покипси.
Я подозреваю, что Флоренс просто захотелось немножко повысить культурный уровень магазинной толпы — показать класс, что называется, блеснуть.
Интеллектуально, разумеется.
Она всегда радела за человечество, стремилась сделать его более цивилизованным.
Бедная моя лапочка, как она, помню, часами толковала Тедди Эшбернаму о разнице между полотном Франса Хальса и картиной Воувермана и о том, почему статуи домикенского периода имеют кубическую форму.
Интересно, что он при этом чувствовал?
Может, он был ей благодарен?
Во всяком случае, я-то уж точно.
Видите ли, у меня не было большей заботы, большего желания, чем занимать головку бедняжки Флоренс такими материями, как раскопки на Кноссе и интеллектуальная духовность Уолтера Пейтера.
Понимаете, я вынужден был держать ее в этих рамках, иначе бы ей конец.
Дело в том, что меня серьезно предупредили: если она, не дай бог, перевозбудится или ее эмоциональное равновесие будет чем-то нарушено, ее сердечко попросту перестанет биться.
И на протяжении всех двенадцати лет я вынужден был следить за каждым словом, оброненным невзначай в беседе, и моментально парировать его тем, что англичане называют «всякой всячиной», — лишь бы подальше от опасных тем любви, бедности, преступлений, веры и всего остального.
Да, именно такой совет дал мне самый первый врач, который пользовал нас сразу после того, как Флоренс несли на руках от корабля до пристани в Гавре.
Боже правый, неужели все эти врачи такие шарлатаны? А может, их всех на земле от первого до последнего объединяет особое чувство братства?..
Тут хочешь не хочешь, задумаешься о старине Пэре Ведале.
С какой стати? — спросите вы. А с той, что он был поэтом, поэзия же — часть культуры, а мне надлежало направлять внимание Флоренс к возвышенным предметам. Хотя, опять же, в его истории столько смешного, а смеяться моей милочке было нельзя. Еще в ней про любовь, а как раз о любви Флоренс думать было запрещено.
Помните саму легенду?
Хозяйкой «Башни» Ла Тур была некая Бланш, в отместку прозванная La Louve — Волчицей.
И трубадур Пэр Ведаль оказывал La Louve всяческие знаки внимания.
Она же его просто не замечала.
И вот однажды, стараясь смягчить ее сердце, — на какие только ухищрения не пускаются влюбленные! — он переоделся в волчью шкуру и отправился на Черную гору.
Тамошние пастухи, приняв его за волка, натравили на него собак, изодрали в клочья шкуру, побили палками.