Так началась полная волнений полоса в жизни полковника Поуиза и его супруги.
Дело в том, что, получив фотографию, миссис Эшбернам без обиняков написала своей подруге: ничто так не успокоило бы ее материнское сердце, как женитьба сына на одной из дочерей миссис Поуиз, если, разумеется, он выкажет к тому желание.
Ведь для ее Эдварда самое важное — это любовь, добавляла она в письме.
Так что бедным Поуизам пришлось сильно исхитряться, чтобы свести вместе молодых людей, да так, чтобы вышел толк.
Их страшили расходы, в которые их могла ввергнуть дальняя поездка одной из дочерей в Брэншоу. Потом, их пугал сам выбор: они выберут, а Эдварду не понравится.
С другой стороны, они боялись крупных расходов, связанных с визитом Эшбернамов: одна мысль о том, что придется готовить еще и на гостей, потребуются дополнительные простыни, приводила их в ужас.
Ведь это значило, что им самим — уже после отъезда гостей — придется надолго сесть в буквальном смысле на хлеб и воду.
И все же они рискнули, и вот настал день, когда семейство Эшбернамов в полном составе пожаловало в их богом забытое имение.
По части развлечений хозяева могли предложить Эдварду немногое: поохотиться с ружьишком, посидеть с удочкой — и досыта насладиться обществом барышень. Последнее, должен сказать, произвело куда большее впечатление на миссис Эшбернам, чем на ее сына.
Барышень держат строго, и глупостей они себе не позволяют, решила она.
Их и в самом деле держали так строго, что Эдвард невольно вел себя с ними скорее как с товарищами по играм, чем с девушками на выданье.
Пока, наконец, однажды вечером миссис Эшбернам не завела с сыном разговор, какой рано или поздно матери-англичанки заводят со своими отпрысками.
Не берусь сказать, что именно произошло во время разговора, но, по-моему, какой-то криминал во всем этом был.
Во всяком случае, наутро полковник Эшбернам сделал от имени сына предложение Леоноре.
Такого поворота чета Поуизов явно не ожидала: Леонора была третьей по старшинству среди сестер, и, сообразно приличиям, Эдвард должен был бы жениться на самой старшей.
На этот счет у миссис Поуиз не было ни малейших сомнений, и она готова была отказать жениху.
Тогда полковник, ее муж резонно заметил, что визит гостей уже обошелся им в пятьдесят фунтов, не считая дополнительно нанятой прислуги, взятого на стороне выезда, покупки кроватей, постельного белья и лишних скатертей.
После этого оставалось одно — жениться.
Так Эдвард и Леонора стали мужем и женой.
Не знаю, стоит ли во всех подробностях прослеживать историю их постепенного и полного охлаждения друг к другу.
Может быть, и стоит.
Однако я многого не знаю, Леонору мне расспрашивать неловко, Эдварда — уже поздно.
Я, например, даже не знаю толком, был ли Эдвард влюблен в нее.
Совершенно точно она приглянулась ему больше, чем другие сестры.
Он даже заупрямился, сказав, что если не она, то он ни на ком не женится.
Конечно, до свадьбы он говорил ей всякие красивые слова, начитавшись разных книжек.
Но чувства его, похоже, не были затронуты вовсе — он просто очень спокойно, без всякого сердцебиения взял и увел девушку, которая к тому же не сопротивлялась.
Впрочем, все это было так давно, что к концу жизни он, несчастный, вспоминал эту историю как что-то очень далекое и туманное.
К Леоноре он испытывал глубочайшее уважение.
Его благоговение не знало границ.
Все восхищало его в ней: ее честность, душевная и физическая чистота, практическая жилка, бархатная кожа, роскошные волосы, твердость веры, чувство ответственности.
Он был горд, что у него такая жена.
Но вот тянуть к ней его не тянуло.
На самом деле, мне кажется, он не любил ее потому, что она никогда не грустила. А ему в жизни больше всего нравилось утешать того, кто грустит, страдает, печалится.
Леоноре же это не требовалось.
Может, в начале их совместной жизни она была слишком послушна.
Я вовсе не хочу сказать, что она была покорна, что она смотрела ему в рот и повторяла за ним его же слова.
Ничего подобного.
Но сам факт, что она досталась ему, как безропотная непорочная дева из средневековой легенды, многое предопределил. Вдобавок, ее всю жизнь учили, что первым делом женщина должна подчиняться.
Вот на эту удочку Леонора и попалась.
В отличие от Эдварда, у нее чувство восхищения мужем очень быстро переросло в глубокую любовь.
У него, может, сердце и не билось учащенно при виде ее, а она, по ее собственным словам, становилась другим человеком, видя, как он идет ей навстречу с другого конца бальной залы.
Она смотрела на него преданнейшими, восторженными, благодарными глазами, полными любви.
Он был для нее, в прямом смысле слова, духовным отцом и наставником: еще бы — перед ней, неопытной девочкой, вчерашней школьницей, он раскрыл чуть ли не райские врата.
Мне трудно представить условия жизни супруги английского офицера.
Но, наверное, у них бывали и застолья, и встречи, и галантные мужчины, справедливо внушавшие ей чувство восхищения, и женщины с изящными манерами, обращавшиеся с ней, как с ребенком.
Ее духовник, разумеется, благословил ее новый образ жизни, Эдвард очень мило позволил ей перед отъездом из дому сделать небольшие подарки сестрам в обители. Преподобной матушке он тоже понравился, и первые пять-шесть лет Леонора была на верху блаженства от счастья.
Потом, как говорится, набежали тучки.
Ей тогда было двадцать три, и то ли она впервые почувствовала в себе практическую жилку и ответственность, то ли по другой причине, но ей захотелось покомандовать.
Она стала замечать, что Эдвард слишком расточителен, чересчур щедр.