Эдвард в общем с честью вышел из положения, не уронив себя в глазах общественного мнения, но ему лично, в душевном плане, история эта сильно навредила.
4
Составить полное впечатление о человеке — любом человеке — всегда очень трудно.
Не знаю, удалось ли мне это с Эдвардом Эшбернамом.
По-моему, совсем не удалось.
Трудно ведь даже разобраться в том, что в человеке главное и что второстепенное.
Взять бедного Эдварда. Существенно ли для него самого то, что он очень хорошо сложен, прекрасно держится, умерен в еде и ведет правильный образ жизни, — словом, имеет все те достоинства, которые принято считать принадлежностью английской нации?
Или другой вопрос: сумел ли я донести до вас, каков он был со всеми этими достоинствами?
Разумеется, он был прежде всего англичанином и оставался им до последних дней жизни.
Чем не эпитафия?
Собственно, такую надпись его вдова и поместит на его надгробье.
А я-то, интересно, сумел создать верное впечатление того, как организовывал он свою жизнь, как планировал время?
Ведь на самом деле разнообразные его похождения занимали не такую уж большую часть суток относительно других его дел, и так было чуть не до последнего дня.
Мне пришлось очень много места уделить рассказу о его страстях, но львиную долю времени съедала рутина — а как без нее? Каждый день он вставал в семь, принимал холодный душ, в восемь завтракал, с девяти до часу занимался делами в полку; после ланча примерно до пяти часов играл с сослуживцами в поло или крикет, если была подходящая погода. В пять пили чай.
Потом до ужина занимался бумагами с управляющим или вопросами армейской службы. Потом обедали.
Вечер обычно проводил за картами, играл с Леонорой в бильярд или участвовал в светских раутах.
И так почти всегда — всю жизнь.
Чуть не до последнего вздоха его сердечные дела совершались урывками, невзначай или во время светских приемов, танцев, обедов.
И вот эту картину, мой молчаливый друг, боюсь, я не сумел вызвать в твоем воображении.
Надеюсь, впрочем, что избежал другой крайности — представить Эдварда Эшбернама случаем патологическим.
Это вовсе не так.
Он самый обыкновенный человек, до ужаса сентиментальный.
Видимо, сказались и школа, и сильное влияние матери, и невежество в элементарных вопросах, муштра и зубрежка, с которыми он столкнулся в армии, — в общем, весь этот распрекрасный опыт на нем, подростке, отразился очень дурно.
Впрочем, мы все через это проходим, на всех нас это отражается не лучшим образом, и тем не менее как-то с этим миримся.
В целом же, если посмотреть, внешне жизнь Эдварда — это самая обычная жизнь добросовестного, сентиментального, исполнительного служаки.
Меня всегда интересовал вопрос о первом впечатлении — интересовал абстрактно.
Время от времени я спрашивал себя о том, надо ли в отношениях с людьми доверять первому впечатлению.
К сожалению, мой опыт общения ограничивался короткими встречами с официантами в ресторанах, горничными в отелях, не считая, разумеется, Эшбернамов — но с ними, полагал я, меня связывали другие отношения.
С официантами и горничными я обычно оказывался прав, доверяя первому впечатлению.
Если я впервые видел человека и он сразу же представлялся мне цивилизованным, обходительным, внимательным, впоследствии он таким и оказывался.
Только однажды у меня случился прокол. На парижской квартире мы держали служанку — очаровательную и кристально честную, как нам казалось.
И вот, поди же, украла у Флоренс одно из ее колец с бриллиантами.
Потом, правда, оказалось, что на это преступление она пошла ради своего дружка, спасая его от тюрьмы.
Так что это, как говорится, случай особый.
И даже во время моего короткого вторжения в американскую деловую жизнь, длившегося всего месяц с небольшим, с августа по конец сентября, я много раз убеждался в том, что первое впечатление — самое верное.
Я заметил, что, когда меня знакомят с каким-то человеком, я машинально, про себя, начинаю составлять на него характеристику — своеобразное резюме того, что я увидел и услышал при первой встрече.
Хотя приехал я тогда в Соединенные Штаты вовсе не с тем, чтоб заводить какие-то дела.
Я просто приводил в порядок свое хозяйство.
Если бы я не собирался жениться на девочке, может, я и взялся бы за что-то.
Благо жизнь вокруг кипела.
Я как будто попал с корабля на бал — точнее, с музейной выставки в ярмарочный балаган.
За годы жизни с Флоренс я как-то забыл о таких вещах, как мода, карьера, жажда наживы.
Я даже начисто забыл о существовании доллара — предмете всеобщего вожделения, особенно когда у тебя в кармане не густо.
У меня также выпало из головы, что существуют сплетни и они играют в жизни отнюдь не последнюю роль.
Филадельфия в этом отношении могла дать сто очков вперед любому другому городу, где мне когда-либо доводилось бывать.
Я еще и недели там не провел, ничего не успел по части бизнеса, а уже от всех и вся получил предостережение против всех и каждого.
Сколько раз бывало: я сижу в холле отеля, ко мне сзади подходит незнакомый человек и, оглядываясь по сторонам, шепчет в ухо, что хочет предостеречь меня от знакомства с инкогнито, который будет ждать меня у стойки в баре.
Не знаю, какой слух обо мне прошел в городе — то ли я собираюсь облагодетельствовать жителей, покрыв муниципальный долг, то ли купить контрольный пакет железнодорожных акций.
Политики и репортеры, что в общем-то одно и то же, вообразили, что я газетный магнат.
На самом деле ларчик открывался просто: в Филадельфии, в старой части города, у меня недвижимость, и единственной моей целью было убедиться, что мои дома в приличном состоянии и денежки квартиросъемщиков попадают куда надо.