Еще мне хотелось повидаться с родственниками — их у меня немного, и все же родня.
Люди они в основном служащие, и почти всем им пришлось туго в период банковского кризиса 1907 года (впрочем, точную дату не помню).
И все же очень симпатичные люди.
Они были бы еще симпатичнее, если бы избавились от маниакального синдрома: им все кажется, что против них действуют какие-то злые силы.
В целом город оставил впечатление унылое: одна большая старомодная гостиная на английский манер (американского там было мало), где милые озабоченные хозяйки, мои кузины, жалуются на то, что против них составлен некий таинственный сговор.
Я так и не понял, что к чему, а они не объяснили: то ли думали, что мне и так известно, то ли это были их фантазии.
Кругом шептались, делали намеки, говорили обиняком.
Из всех них мне понравился молодой человек по фамилии Картер — мой двоюродный племянник: мужественный, темноволосый, воспитанный, высокий, скромный.
По-моему, неплохо играет в крикет.
Работает в агентстве недвижимости по сбору арендной платы с жильцов, снимающих квартиры как раз в моих домах.
Это он водил меня смотреть, в порядке ли содержится моя собственность, поэтому мы часто виделись с ним и его девушкой, — они помолвлены, ее зовут Мери.
Я не поленился и навел справки об этом молодом человеке — сейчас я бы ни за что не пошел на такой шаг.
И узнал от его работодателей, что не обманулся в своих впечатлениях, что он такой и есть: честный, работящий, ответственный, дружелюбный, всегда готов помочь.
Единственно, у кого, я узнал, были к нему претензии, — это у его родни (впрочем, она и моя тоже).
Судя по туманным недомолвкам, он был то ли замешан в какой-то коррупции, то ли бросил нескольких невинных и доверчивых девушек.
Я попытался прояснить, в чем дело, и оказалось, он — демократ.
А родственники-то в основном республиканцы.
Они еще где-то раскопали, что молодой Картер не просто демократ, а демократ из Вермонта, — в их глазах это был полный конец.
Но мне от этого ни жарко ни холодно.
Все равно я хочу, чтоб после моей смерти мои деньги перешли к нему — я с удовольствием вспоминаю его дружескую улыбку и девушку, с которой он помолвлен.
Надеюсь, судьба к ним будет благосклонна.
Я только что оговорился, сказав, что нынче ни за что не стал бы наводить справки о человеке, к которому при первой же встрече почувствовал симпатию. (Возможно, вы заметили, что и всю историю о поездке в Филадельфию я завел только для того, чтоб подвести к этой мысли.) Разве кто-то может сказать о другом человеке, что он его знает?
Разве может догадаться о том, что творится в душе другого? А в своей собственной?
Я не хочу сказать, что нельзя вычислить заранее, как поведет себя человек в данной ситуации.
Но быть уверенным в том, что он каждый раз будет вести себя именно так, а не иначе, — нельзя. А если нельзя, то и «знание» наше пустое.
Ведь как получилось со служанкой Флоренс в нашу бытность в Париже?
Мы давали ей незаполненные чеки расплачиваться за покупки, — вот как мы ей доверяли!
А потом вдруг она украла кольцо.
Мы не верили, что она на такое способна, — она сама не верила.
Она не такая.
То же самое и Эдвард Эшбернам.
А может, и нет.
Скорей всего, нет.
Трудно сказать наверняка.
Я уже говорил — килсайтская история ослабила напряжение в его отношениях с Леонорой.
Он убедился, что жена ему предана, а она доказала ему, что в него верит.
Стоило ему объяснить, что его поцелуй в вагоне поезда — всего лишь проявление отеческой заботы о несчастном ребенке, и она тут же поверила ему.
Собственно, поверили все люди его круга, включая присяжных заседателей.
Что ни говори, иногда твои ближние способны проявить милосердие… Однако, как я уже сказал, история эта сильно навредила Эдварду.
Во всяком случае, он так считал.
Он уверял меня, что до этого случая — до того, как началось разбирательство и адвокат задергал его оскорбительными расспросами, без которых такие дела не обходятся, — он и мысли не допускал, что может изменить жене.
И вдруг, в самый разгар скандала, — по его словам, он в этот момент сидел в кабинке для свидетелей, — во время торжественной процедуры отправления правосудия его обожгло воспоминание о мягком, податливом женском теле, прильнувшем к нему в вагоне на долю секунды.
Его потянуло к той незнакомой девушке, а не к жене, чужой и неприступной.
Это стало наваждением — грезя наяву, он всегда представлялся самому себе более деликатным и при этом гораздо более смелым, чем тогда в вагоне.
Он начал задерживать взгляд на других женщинах, всякий раз с опаской думая, не приударить ли — точнее, не осушить ли поцелуями слезы и влюбить в себя.
Так ему виделось.
Он чувствовал себя жертвой закона.
Не Дрейфусом, конечно.
Хотя в общем-то суд обошелся с ним мягко.
Судьи решили, что капитан Эшбернам действовал неосмотрительно, будучи введен в заблуждение желанием утешить особу противоположного пола, и наложили штраф в размере пяти шиллингов. За что именно — отсутствие такта или жизненного опыта, — суд не уточнил.