Она говорила, как агент при продаже недвижимости, — совершенно спокойно, холодно, без единой живой ноты в голосе.
Ей не хотелось показаться прижимистой, а, с другой стороны, с чего бы это ей быть к нему доброй?
Она здоровая деловая женщина, у нее мать и две сестры на руках, и, кроме того, ей нужно позаботиться о собственной старости.
Ее хватит еще, может, лет на пять такой жизни.
Сейчас ей двадцать четыре, и, как она заметила, «в тридцать мы, испанки, совсем развалины».
Эдвард божился, что будет о ней заботиться всю жизнь, — пусть только даст себя обнять и перестанет нести весь этот ужасный вздор. В ответ она только медленно и презрительно повела плечом.
Он пытался убедить эту женщину, которая, по всем его понятиям, отдала ему свою честь, что он считает своим долгом отныне и во веки веков содержать ее, лелеять и даже — любить.
За такую жертву он готов на все.
Опять же, за свою любовь он просит об одном — слушать его рассказы о родовом поместье.
Так он себе это представлял.
В ответ она опять недвусмысленно повела плечом и, выставив левую ручку, уперлась локтем в бок:
«Enfin, mon ami, — пропела она, — позолоти ручку, заплати за диадему от Форли, иначе…» И отвернулась.
Эдварда точно перекосило; мир для него перевернулся с ног на голову; в глазах зарябили пальмы, тянувшиеся вдоль голубой кромки моря.
Понимаете, он верил в женскую добродетель, нежность и душевную поддержку — он был так воспитан.
Больше всего на свете ему хотелось перевоспитать Ла Дольчиквиту, уехать с ней на необитаемый остров и доказать ей, что ее точка зрения порочна и что спасение можно обрести только в преданности, любви и феодальных отношениях.
Раз она стала его любовницей, рассуждал он, значит, по всем законам нравственности, ей надлежит продолжать быть его любовницей или, по крайней мере, его близкой приятельницей.
Но вместо этого — закрытая дверь, полная неизвестность, глухое молчание.
Чтобы изменить ситуацию, ему пришлось заплатить двадцать тысяч фунтов.
Остальное вы слышали.
Неделю он был как помешанный; ничего не ел; глаза провалились; от одного прикосновения Леоноры он вздрагивал.
На самом деле, я-то думаю, он мучился от мысли, что изменил жене, а вовсе не от испепеляющей страсти к испанской красавице.
На душе у него было погано, ох, как погано, а он принимал это за любовь.
Несчастный, до чего же он был наивен!
Вечером, когда Леонора ложилась спать, он шел играть, напивался в дым, и так продолжалось примерно две недели.
Бог его знает, чем бы все закончилось: наверное, промотал бы все до последнего пенса. Судьба, однако, распорядилась иначе.
Однажды утром, после того, как прошедшей ночью он спустил за игорным столом тысяч сорок фунтов и по отелю поползли слухи, в его спальную вошла Ла Дольчиквита.
Он был вусмерть пьян и ее не узнал. Она расположилась в кресле с вязаньем и нюхательной солью и стала ждать, то и дело поднося к носу флакон, чтоб не вдыхать алкогольные пары. Когда он чуть протрезвел и узнал ее, она сказала:
«Послушай, mon ami, не садись больше за карточный стол.
Выспись хорошенько и приходи ко мне сегодня».
Он проспал до самого ланча.
К тому времени Леонора уже узнала о его проигрыше.
Рассказала ей некто миссис Уиллен, жена полковника.
По-моему, из всех знакомых Эшбернамов это была самая здравомыслящая дама.
Она сразу догадалась, что здесь замешана какая-то гарпия — иначе как объяснить невероятные поступки Эдварда и его теперешнее состояние? Именно она посоветовала Леоноре срочно отправиться в Англию и встретиться со своим адвокатом и духовником: это сразу приведет Эдварда в чувства.
И лучше ехать не мешкая, прямо сейчас, все равно говорить о чем-то с мужем, когда он в таком состоянии, бесполезно.
Эдвард, впрочем, и не знал, что жены нет в гостинице.
Проснувшись, он сразу пошел в комнату Ла Дольчиквиты, и она заказала для него ланч к себе в номер.
Он упал ей на грудь, разрыдался, и ей ничего не оставалось делать, как утешать его.
Женщина она была незлобивая.
Успокоив его с помощью Eau de Melisse, она спросила:
«Послушай, друг мой, сколько же у тебя осталось денег?
Пять тысяч долларов?
Десять?» (В городе ходили слухи, что каждый вечер Эдвард проигрывает в карты баснословные суммы, и так целых четырнадцать вечеров подряд. Естественно, она решила, что он почти банкрот.)
К этому времени Эдварду стало намного лучше от выпитой Eau de Melisse, и он начал соображать.
В ответ он буркнул:
«А что?»
«А то, — отрезала она.
— Пусть уж лучше мне достанутся десять тысяч долларов, чем карточным мошенникам.
За эти деньги я проведу с тобой неделю в Антибе».
«За пять», — выдавил из себя Эдвард.