Она попыталась сторговаться за семь с половиной, но он держался твердо: пять тысяч с оплатой расходов в гостинице в Антибе, и ни цента больше.
Тут он снова раскис: похмелье давало о себе знать.
К трем он должен быть в форме: в три на Антиб отходило судно.
Он уехал, оставив записку Леоноре о том, что на неделю едет кататься на яхте с семейством Клинтона Морли.
В Антибе было так себе.
Его красотка воодушевлялась, только когда речь заходила о деньгах, и ему порядком надоело, просыпаясь, каждый раз слушать, как она вымагает очень дорогие подношения.
Да и ей, видно, тоже надоело его упрямство, и, не дожидаясь конца недели, она его тихо выкинула.
Три дня он болтался в Антибе — тянул время.
Зато навсегда излечился от мысли, что он в долгу — джентльменском или каком-то еще — перед Ла Дольчиквитой.
Конечно, не обошлось без байронического сплина: его сентиментальная душа искала выхода, и он напустил на себя мрачный вид короля, чья свита ненадолго погрузилась в траур.
Потом к нему вернулся аппетит, и он вспомнил о своей Леоноре.
В отеле в Монте-Карло его ждала телеграмма из Лондона:
«Прошу возвращайся по возможности скорее».
Он не понял, почему Леонора бросила его так неожиданно, ведь он же написал ей, что едет кататься на яхте с семьей Клинтона Морли.
И только тут он обнаружил, что она выехала из Монте-Карло раньше, чем он написал записку.
Возвращение было тяжелым, он был до смерти напуган, но никогда прежде Леонора не казалась ему такой желанной, как теперь.
5
Про себя я называю эту историю «Печальной повестью», а не
«Трагедией дома Эшбернамов» по той простой причине, что все закончилось скверно, а потока событий, увлекавшего всех и вся к быстрой и неотвратимой развязке, не было.
И трагически-высокого в этой истории тоже ничего нет. Нет ни кары, ни судьбы.
Есть два благородных человека — а Эдвард и Леонора, по моему убеждению, люди благородные, — итак, есть две благородные натуры, их бросили в жизнь, как спускают на воду корабли-смертники, начиненные взрывчаткой, и вот они начинают сеять вокруг себя несчастья, боль, сердечную муку и смерть.
И сами при этом разрушаются.
Почему?
С какой стати?
Какой урок и кому должны они преподать? Нет ответа.
Полный мрак.
В этой истории нет даже злодея. Ведь нельзя же считать злодеем мистера Бейзила, мужа той дамы, которая дальше взялась утешать — и небезуспешно — несчастного Эдварда.
Скользкий, неряшливый, туповатый тип — Эдварду он не причинил никакого зла.
Верно, он частенько одалживался у нашего героя, пока они служили в одном гарнизоне в Бирме, но трудно представить, зачем ему нужны были довольно большие суммы — ведь никаких особых пороков за ним не водилось.
Была у него одна страстишка — собирал лошадиные мундштуки, от древних до новейших, — но даже эта страсть не настолько его увлекала, чтобы, скажем, возжаждать приобрести мундштук скакуна Чингисхана (не знаю, впрочем, был ли у Чингисхана скакун).
Поэтому не надо думать, что речь идет о баснословных суммах: за те пять лет, пока длилась связь Эдварда с миссис Бейзил, ее муж получил самое большее тысячу фунтов.
Да у Эдварда больше, наверное, и не было: Леонора позаботилась о том, чтоб он не мог больше сорить деньгами.
Фунтов пятьсот в год она ему положила на menus plaisirs вроде полковой подписки и щегольских штучек для своих солдат.
Ей и этих денег было жалко. Она бы лучше потратила их на собственный гардероб или на выплату по закладной.
И все же, справедливости ради, надо было бросить Эдварду кость — она это прекрасно понимала: ведь под ее руководством недвижимость приносила три тысячи годовых, и она рассчитывала в скором времени восстановить прежний доход в пять тысяч фунтов в год, но при этом недвижимость фактически, если не юридически, по-прежнему принадлежала Эдварду.
Конечно, ей пришлось много поработать, чтобы добиться такого решения вопроса.
Не знаю, правильно ли я понял финансовую подоплеку этого дела.
Я неплохо считаю, но иногда все еще путаю фунты с долларами и поэтому могу ошибиться с суммой.
В общем, положение сводилось к следующему. В бытность Эдварда поместье Брэншоу, при надежном опытном управляющем и без скидок на аренду, без школьной и прочей благотворительности, приносило в год около пяти тысяч.
Чистыми выходило примерно четыре. (Я считаю в фунтах, а не долларах.) Шалости Эдварда с испанской Кармен уменьшили годовой доход с пяти тысяч до трех — это по максимуму, без налогов.
Леонора поставила цель поднять прибыль снова до пяти.
Что и говорить — не шибко опытна она была для такого дела: согласитесь, двадцать четыре — возраст невеликий.
Естественно, она бралась за все с рвением, хотя, будь она постарше и поопытней, она наверняка смягчила бы свой максимализм.
А так она без раздумий приперла Эдварда к стене.
Она назначила ему встречу в лондонском отеле. Ей бы заметить, что он буквально приполз туда, поджав хвост, после своих приключений в Монте-Карло.
Так она еще на его робкие попытки промямлить что-то в свое оправдание и высказать ей свое нежное отношение тут же отрубила:
«Мы почти разорены.
Вы дадите мне возможность попробовать исправить положение?
Если нет — я ухожу в Хендон и буду жить с вдовьей части имущества». (Хендон — это женский монастырь, куда она иногда «удалялась», как принято говорить у католиков.) И крыть Эдварду было нечем — абсолютно нечем.
Он не знал, сколько денег, по его выражению, он «просадил» за игорным столом.