Леонора добавила:
«Я надеюсь, ты понимаешь, что распоряжаться всеми доходами будешь отныне ты сам.
Это примерно пять тысяч в год».
Она-то надеялась, что такая радужная перспектива и то обстоятельство, что она стала возможна исключительно благодаря ее трудам, вызовут в нем теплый отклик.
Не тут-то было: мыслями он был далеко — с Мейзи Мейден, с которой его скоро разлучат.
Он уже видел горы, что их разделяют, — синие вершины, моря, солнечные равнины.
Вслух он обронил:
«Да, ты очень щедра».
Двусмысленная фраза — она так и не решила, благодарность это или издевка.
Разговор этот состоялся неделю назад.
И все последующие дни он взвинчивал себя, представляя, как вскоре лягут между ним и Мейзи высокие горы, необъятные моря, залитые солнцем равнины.
Его трясло от этой мысли душными ночами, бросало то в жар, то в холод. Утро не приносило облегчения: тот же жар, та же мука.
Ни минуты покоя; внутри у него все переворачивалось; постоянная сухость в горле и, как ему казалось, зловонный запах изо рта.
От Леоноры он старался скрыть свое состояние. Рапорт об увольнении он подал: через месяц им уезжать.
Он считал своим долгом поддержать жену, а поддержать он ее мог одним-единственным способом: как можно быстрее сняться с места.
Он исполнял свой долг.
Самым ужасным в их отношениях в то время было то, что любое движение Леоноры он встречал в штыки.
Она предложила ему снова занять положение хозяина в доме — он воспринял это предложение с желчной злобой: ну да, дутый король, связанный по рукам и ногам.
Он решил, что так она собирается разлучить его с Мейзи Мейден.
Лежа бессонными ночами, он исходил злобой, так что к утру, казалось, все темные и потайные места в комнате наполняла ненависть.
Поэтому и на известие о том, что Леонора предложила мужу Мейзи отпустить свою жену вместе с ними в Европу, он машинально ответил ненавистью — все, что она ни делала, он встречал в штыки.
В то время ему казалось, что она жестока в каждом своем поступке, даже если сам поступок по случайности вроде бы и неплох… В общем, ситуация накалилась до предела.
Но вот с океана повеяло прохладой, и ненависть его как рукой сняло.
Вернулись былая гордость за жену и уважение к ней.
Его самолюбие приятно тешила мысль о том, что он скоро снова будет распоряжаться большими деньгами и что благодаря достатку сможет наслаждаться обществом Мейзи Мейден. Эти факты убеждали его в том, что жена его поступила мудро, настаивая на том, что им следует поэкономить и поджаться.
Он расслабился. Временами, идя по палубе с чашечкой горячего бульона для Мейзи Мейден, он даже чувствовал себя безоблачно счастливым.
Как-то вечером, стоя рядом с Леонорой на палубе, опершись на перила, он вдруг воскликнул:
«Клянусь богом, ты самая замечательная женщина на свете.
Жаль, что мы иногда ссоримся».
Она ничего не ответила, повернулась и пошла в свою каюту.
Но с тех пор она гораздо меньше жаловалась на недомогание.
Ну а теперь пора, по-моему, выслушать сторону Леоноры…
Это гораздо труднее.
Ведь хотя она казалась внешне твердой, на самом деле решения свои меняла очень часто.
Она с детства усвоила: надо уметь молчать. Этому ее научили в семье и в школе.
А порой ей так хотелось заговорить, признавалась она мне. И каждый раз она со стыдом вспоминала о своей слабости.
Из этого можно сделать вывод, что ей ничего так в жизни не хотелось, как держать язык за зубами — со всеми, с Эдвардом, с женщинами, в которых он был влюблен.
Она стала бы себя презирать, если бы вызвала его на откровенный разговор случайно оброненным словом.
Они ведь не жили, как муж и жена, с тех самых пор, как он изменил ей с Ла Дольчиквитой.
Не потому, что она настаивала на этом из принципа.
Нет, я думаю, ей запретили ее духовники.
Сама же она определила для себя, что он обязательно к ней вернется, хотя бы духовно.
Она до конца не понимала, чего хочет, — возможно, она не понимала себя.
А может, как раз понимала.
Порой ей казалось, он почти к ней вернулся; иногда она была на волосок от физической близости с ним.
Но точно так же ей хотелось порой уступить искушению и разоблачить миссис Бейзил перед ее мужем, или рассказать все юному супругу Мейзи Мейден.
В такие минуты она желала навести на всех ужас и вызвать публичный скандал.
Ведь она ясно видела, как крепнет его страсть сначала к одной, потом к другой женщине: стоило только приглядеться и навострить уши чуть искуснее, чем это делает кошка, когда следит за сидящей на ветке птичкой.
Тут не могло быть ошибки: только влюбленные так напряженно смотрят на дверь или ворота дома; только любовники так удовлетворены и безмятежны после интимного свидания.
Порой она воображала больше, чем происходило на самом деле.