Одно время она возомнила, что у Эдварда сразу несколько интрижек — с двумя, а то и тремя женщинами.
И тогда он представлялся ей гением распущенности, а она самой себе — мученицей.
Она дает ему полную свободу; ради упрочения его капиталов готова сидеть на воде и хлебе; отказывает себе во всех женских удовольствиях — платьях, драгоценностях; даже приятельниц у нее нет, поскольку дружба тоже накладна для семейного бюджета.
И вместе с тем она не могла не признать, что миссис Бейзил и Мейзи Мейден — прелестные женщины.
Даже самые недоверчивые представительницы женского пола, от придирчивого взгляда которых ничто не укроется, отметили бы, что миссис Бейзил очень хорошо относится к Эдварду, а общение с миссис Мейден действует на него просто благотворно.
Ей же это казалось чудовищным и несправедливым поворотом судьбы.
Необъяснимо!
Почему, задавала она себе один и тот же вопрос, в душе ее мужа никогда не находило отклика все то доброе, что она для него делала, — почему он это ни во что не ставил?
Какой бес вселился в него и не давал ему открыться ей так же, как отрывался он миссис Бейзил?
Ведь не такие уж они с ней разные.
Да, верно, та высокая, темноволосая, у нее нежный грустный голос, в котором слышится бесконечное сострадание ко всему живому, созданному Творцом, — не важно, слуга ли это с опахалом или цветы на ветке.
Зато в начитанности она явно уступает Леоноре — по части ученых книг, точно.
А романы Леонора в расчет не берет — пустое это занятие.
В остальном разница между ними не велика, думала Леонора: обе честные, правдивые, в общем, женщины как женщины.
Для мужчины все женщины одинаковы спустя три месяца совместной жизни, полагала она, сама не зная почему.
В душе она надеялась, что скоро сострадание наскучит, нежный грустный голос разонравится, высокий волнующий силуэт примелькается и перестанет вызывать ощущение, что ты углубляешься в заповедный лес.
Но этот момент все никак не наступал: Эдвард по-прежнему вился вокруг миссис Бейзил — это было выше понимания Леоноры.
Когда же они расстались, Эдвард продолжал писать ей длинные письма, и снова Леонора задавала себе вопрос: «Почему?»
Вообще, у нее началась тяжелая полоса в жизни после того, как они расстались — Эдвард и миссис Бейзил.
В то время у нее насчет Эдварда сложилась теория «нравственного уродства».
Каждую минуту она подозревала в нем желание совратить первую встречную женщину.
В тот год они опять отдыхали в Симле, и против обыкновения она не держалась в тени из-за боязни оставить его наедине со служанкой: вдруг совратит?
Она подозревала его в беспорядочных связях с местными женщинами, с евразийками.
Не спускала с него глаз во время танцев…
Для себя она объясняла это тем, что панически боялась скандалов.
Не дай бог, Эдвард попадет в историю с чьей-нибудь незамужней дочерью и отец закатит сцену. Или заведет интрижку с женой какой-нибудь влиятельной персоны.
Но на самом деле, как признавалась она себе позднее, она просто надеялась на то, что рана после разлуки с миссис Бейзил затянется и он вернется к ней.
Надеясь и веря, она мучилась ревностью и страхом — вдруг Эдвард действительно превратится в нравственного урода и привыкнет не пропускать ни одной юбки.
Поэтому она сама себе удивилась, когда поняла, что рада появлению Мейзи Мейден. Значит, не мужей и скандалов она боялась, раз начала всевозможными способами усыплять бдительность мужа Мейзи.
Делая вид, что полностью доверяет Эдварду, она гасила возможные подозрения Мейдена.
Для нее это был сущий ад.
Но ради Эдварда и его улыбки, которая пропала после отъезда миссис Бейзил, она была готова на все.
Она надеялась, что если, с ее помощью, к нему вернется улыбка, то, может быть, вернется когда-нибудь и он сам — чувство благодарности и ответной любви сделают свое дело.
В ту пору Эдвард казался ей ловцом легких мимолетных наслаждений.
Она понимала, почему он мог увлечься Мейзи: в ней было что-то неотразимо притягательное.
Хорошенькая, юная, хохотушка, легкая на подъем, несмотря на больное сердце, — вот какая была Мейзи.
Ее невозможно было не любить, и Леонора к ней сильно привязалась, причем симпатия была взаимной.
Она решила, что без труда справится с новым увлечением мужа.
Она была уверена в Мейзи — та никогда не пойдет на супружескую измену: а если повезти их обоих в Наухайм, то Эдварду быстро приестся ее милое воркованье и его утомит ее восторженность.
Решено: она снимает осаду — Эдварду можно доверять.
Она ни минуты не сомневалась в том, что Мейзи без ума от Эдварда.
Леоноре приходилось выслушивать ее восторги, напоминавшие болтовню барышень, влюбленных в школьного учителя рисования.
Мейзи все время поддразнивала своего мужа: почему он не подражает их майору, который так великолепно одевается, ездит верхом, стреляет, играет в поло? Даже в чтении сентиментальных стишков ему нет равных.
А Мейдена и не надо было убеждать в достоинствах Эдварда: он им и так восхищался и обожал. Жене он полностью доверял.
В супружеской преданности Эдварда не сомневался.
И вот, взвесив все «за» и «против», Леонора решила, что, пока Мейзи будет лечиться от сердечной болезни, она успеет надоесть Эдварду и он вернется к ней, к своей Леоноре.
В ней жила призрачная неотвязная надежда на то, что, перепробовав прочие женские типы, он обратится к ней.
Чем она хуже других? Разве не найдет она отклика в его сердце?
Ей казалось, что после всего пережитого она лучше его понимает, терпимее относится к его тщеславию, надо только дать ему почувствовать себя счастливым — и тогда в нем проснется любовь к ней.
Но тут появилась Флоренс, и все рассыпалось…