Часть четвертая
1
Я знаю, я рассказываю эту историю очень беспорядочно — кому-то она, наверное, кажется лабиринтом, в котором плутаешь и все никак не выберешься.
Что поделаешь?
Я так задумывал с самого начала. Я представлял, что сидишь в глуши, в богом забытом коттедже, напротив тебя — безмолвный слушатель; за окном слышны порывы ветра, где-то далеко шумит море, и вот так же — перебивками, порывами — складывается рассказ.
И потом, когда вспоминаешь прошлое, — давнюю, грустную историю, — всегда то забегаешь вперед, то мысленно возвращаешься к событиям очень далеким.
Вспоминается такое, о чем, казалось, ты напрочь забыл, а начав рассказывать, вспомнил — вот и возвращаешься. Начинаешь подробно объяснять, опасаясь того, что, забыв упомянуть о какой-то подробности в нужном месте, ты создал у читателя ложное впечатление.
Я утешаю себя тем, что это невыдуманная история. В конце концов, всамделишные истории получаются, если рассказывать их так, как они видятся рассказчику.
Так достовернее.
В общем, мне кажется, я подвел нас к смерти Мейзи Мейден.
Я хочу сказать, я объяснил все, что произошло до дня ее смерти, с нескольких точек зрения: с позиции Леоноры, Эдварда и отчасти моей собственной.
Теперь у вас есть факты (если они, конечно, вас интересуют); у вас есть разные точки зрения в том виде, в каком я их прояснил или счел возможным прояснить.
Тогда давайте мысленно вернемся ко дню смерти Мейзи — нет, лучше к тому самому моменту, когда Флоренс выступает с речью о Протесте в старом замке в городке М. Давайте посмотрим на происходящее, на Флоренс, глазами Леоноры. Встать на точку зрения Эдварда мы при всем желании не сможем, поскольку он никогда не говорил мне о своей связи с моей женой. (Я, наверное, скажу сейчас жестокие вещи о Флоренс, но вы должны помнить, что я уже полгода как пишу эти воспоминания и многое успел переосмыслить.) Чем больше я задумываюсь о происшедшем, тем сильнее укрепляюсь в своей мысли, что Флоренс сеяла вокруг себя заразу — она действовала угнетающе и разрушительно на Эдварда; она растоптала несчастную Леонору.
Без сомнений, это из-за нее в той что-то надломилось.
Ведь самое замечательное в Леоноре — это ее гордость и выдержка.
Но куда же подевались ее сдержанность и достоинство в те минуты, когда сначала в полутемной комнате, где хранится лютеровский Протест, а потом на галерее, обращенной к реке, она так непозволительно вышла из себя?
Я вовсе не хочу сказать, что она действовала неправильно.
Разумеется, она была тысячу раз права, пытаясь предупредить меня о том, что Флоренс строит глазки ее мужу.
Только способ она выбрала не тот. Точнее, она и не выбирала.
Ей бы сначала подумать, а уже потом, по зрелом размышлении, говорить — если говорить вообще.
А еще бы лучше, если б она не словом доказывала свою правоту, а делом. Например, обложила бы Флоренс со всех сторон такой осадой, чтоб та слова наедине не могла сказать Эдварду.
Подслушивала бы, дежурила возле двери спальни.
Звучит дико, но только так это и делается.
Наконец, увезла бы Эдварда сразу после похорон Мейзи.
Нет, она дала маху…
Опять же, мне ли упрекать ее? Да и что бы это изменило?
Не было бы Флоренс, подвернулась бы другая… Хотя, иногда я думаю, всё лучше, чем моя жена. И знаете почему?
Флоренс была до ужаса вульгарна, самая обыкновенная охотница за мужчинами — из тех, что, раз вцепившись в добычу, ни за что не lacher prise. К тому же она не закрывала рта. О, это была неисправимая болтушка!
Ведь что отличало Эдварда и Леонору, так это чувство собственного достоинства и сдержанность.
Разумеется, это не единственные ценности в жизни — я допускаю, что для кого-то они вообще не являются таковыми.
Но уж если вам выпало ими обладать, то надо за них держаться, их нельзя терять, иначе вы сломаетесь.
А Леонора не выдержала.
Она еще раньше Эдварда сломалась.
Представьте, каково ей было наблюдать сцену с лютеровским Протестом.
Как ей было больно…
Не забывайте — она страстно желала вернуть Эдварда и до этого самого момента не сомневалась в том, что ей удастся это сделать.
Возможно, это покажется кому-то эгоистическим намерением, но вы должны помнить, что она связывала с ним не только свою личную победу.
Ведь если бы ей удалось вернуть мужа, восторжествовали бы все жены, восторжествовала бы ее Церковь.
Так ей это виделось.
Я в этих вещах не разбираюсь.
Мне непонятно, почему возвращение Эдварда знаменовало для нее победу всех жен, всей общины и Святой Церкви.
Хотя нет — может быть, отчасти я ее понимаю.
Жизнь виделась ей вечной борьбой полов — мужей, постоянно изменяющих своим женам, и жен, живущих надеждой в конце концов возвратить мужей.
Грустная, невзрачная картина брака.
Мужчина представлялся ей чем-то вроде животного, со своими повадками, приступами бешенства, периодами охоты, — своим, так сказать, брачным сезоном.
Она не читала романов, поэтому представление о чистой и преданной любви, продолжающейся и после того, как отзвучат свадебные колокола, было ей чуждо.
Сразу после истории с испанской танцовщицей она отправилась, в ужасе от всего случившегося, в свою alma mater к матушке-настоятельнице — посоветоваться. И всё, что умудренная монахиня, окруженная аурой таинственности и почестями, могла сделать — это покачать с грустью головой и сказать:
«Все мужчины таковы.
На всё воля Божья — постепенно образуется».
Вот какую жизненную перспективу нарисовали духовные наставники Леоноры.